|
|
Да, во дворе всегда кипела жизнь! Oднажды весенним днем мальчишки во дворе пугали Сашеньку жуками, она убегала и громко визжала.
- Боишься майских жуков? Трусиха! - Тане из двадцатой квартиры было уже лет девять, она была взрослой и высокомерной.
- Не трусиха я, и не боюсь.
- A зачем тогда визжишь? - это с лавочки подала голос чья-то бабушка.
- Так Валерка с Колей пугают! - Саша вдруг поняла нелепость своего поведения и сама себе удивилась. Ей очень нравились большие, неуклюжие жуки, так чего ж она боялась? А вот подсовывали ей коробку с жуками да еще и гонялись за ней, она и убегала.
- А не боишься, так не удирай! Не боится она ваших жуков! Зря стараетесь, - подкорректировали игру старушки на лавочке.
Саша перестала убегать, и за ней перестали гоняться. Как легко оказалось! Стоило только чуть изменить свою роль, как весь сюжет перетекал в иное русло. А потом все вместе: и Коля с Валерой, и маленькая Сашенька выпускали жуков на траву и осторожно следили за их тяжелыми движениями. И день сиял другим, хорошим светом. И мир вокруг стоял огромный и незыблемый, каким он бывает только в детстве; в нем справедливость побеждает однажды и навечно. Доверчивой Саше в этот раз показалось, что волей судьбы и игра, и жизнь навсегда повернулись к ней справедливой добродушной стороною.
"Я не хочу домой, мы только разыгрались!" Но мать была неумолима, и Саше ничего не оставалось, как собирать свои игрушки. А иногда они терялись во дворе: в песочнице, в кустах, да под скамейкой. Как ни старалась Саша подбирать, хранить их и беречь, они все время пропадали! "Задумчивое кенгуру," - шутила про нее насмешливая мамина сестра Сусанна, но ей бы только пошутить, а Сашу наказывали, ей было неприятно, и всякий раз приходилось выслушивать нотации и виновато раскаиваться; так полагалось для мамы и папы.
-- Я ухожу, отдай мои игрушки!
Все нипочем высокомерной взрослой Тане. Уговорила оставить ей ведерко, и Саша послушалась, не сумела отказать. А утром Таня от вопросов отмахнулась! Ведерко Саше не вернула! Вдвойне обидно: Саша знала, что не виновата, а ее и наказали, и ведерка у нее больше не было. Вчера еще было, а сегодня - исчезло. Но ситуация казалась обратимой. Вот прямо сейчас, сию секунду, прячется oнo у кого-то, и все, что следует сделать - это вернуть егo хозяйке. Ведь так легко! И справедливо! Саша чувствовала себя жестоко обманутой, игрушкой в чужих руках; и кипятком обжигала обида; и девочкe никак не удавалось выйти из этого состояния. "Ваша Таня потеряла мое ведерко!" - Саша жаловалась каждому, звонившему в дверь двадцатой квартиры. Привлечь внимание взрослых - единственная надежда на справедливость. Вот и Таниной маме сказала, а не помогло. Та посмотрела сердито, будто отрезала, и -- мимо, мимо, и помощи -- никакой...
* * *
Наивные детские горести! Несправедливость кажется особенно жестокой, а ты и взрослыми не понят, и сам себе бессилен помочь! Так ли уж долго не давала Саше покоя нелепая потеря, или теперь лишь только так кажется? Прошедшей весной - в который уж раз! - теперь уже взрослая Саша переехала, но южную улицу поселка своей признавать не хотелось. Одинаковые дома стояли скучными рядами, и не было здесь уюта главной, любимой улицы детства. Прямо напротив заброшенного парка - дом номер шестнадцать "А". Поставленная на бок спичечная коробка; четыре этажа и три подъезда. Зеленая скамейка с изогнутой спинкой - таких нигде больше нет в Подмосковье, но в каждом дворе поселка они одинаковые, и потому здесь - куда б не переехать, везде - обязательные платочки старушек и лавочки напомнят любимый двор детства. На черных ножках - зеленые брызги, как покрашено небрежно! Что ж, прежде красили лучше? Да вряд ли; но раньше Саша не замечала капель. Вот этот дом теперь станет символом детства для маленькой Сашиной дочки. Да, новый двор и детство новое! И опять скрипит в качелях ветерок.
- Саша? - Татьяна узнала ее и тоже подсела. Про ведерко, конечно, забыла, но помнит Сашино имя. Они виделись иногда на улицах поселка, но давно уже не здоровались, и учились, кажется, в разных школах. "Какая она... невзрачная," - удивилась Саша. Высокомерная недотрога из детства обернулась вдруг маленькой, сутулой девушкой с тусклым лицом и скучной прической. Тогда в детстве обманула, а теперь сидела на краешке лавки и искала знакомства. Тихая, вежливая - вот ведь задела какую-то струнку, и все же... И все же дружбы Саша не хотела, да и что в ней толку? Пить чай друг у друга на кухне? Встречаться во дворе, присматривая за детьми? ...привыкая к лавочке? Нет, взрослая Саша сама выбирала игрушки и игры; ловко сплела разговор в холодное кружево. И ушла. Увела домой дочурку: на небе собиралась первая весенняя гроза.
***
Пустая ли это безделушка - человеческая память? Играет, как ребенок во дворе: и невозможно загадать, какие подберет игрушки, а какие не заметит, потеряет. И не для того ли она, чтобы холодной осенью могли летать для нас и майские жуки, и заглянуло бы в окно весеннее яркое солнце? Или затем нужна нам память, чтобы, напротив, летом вспомнился ноябрьский зябкий снег? А быть может, это способ растянуть событие навечно? Ему бы в прошлое уйти, ан-нет, играет, как заевшая пластинка; вот и эта длинная ноябрьская ночь растянулась на долгие годы. Тогда глубокой осенью в полночь - когда на улице было промозгло, тревожно - собралась перед домом шестнадцать тихая толпа. Будто жуки из коробки выползали на улицу испуганные люди. Пожарник встал у среднего подъезда - на этаж не пускает. ...Да, потушили, да, теперь уж потушили! От дыма в подъезде стены почернели! А что в квартире? Нет, никто не видел. Представить страшно. Сыпался песочком шепот:
- Какой этаж? Да все ли живы?
- Не все.
- Да кто же?!
- A вон там.
- O! Вижу...
Эх, вы, пожарники... Глупые, глупые мальчишки... Что же вы ее - голую - прямо на снег? Саше хотелось укрыть Татьяну потеплее. Хрупкая фигурка лежала под тонкой простынкой на снегу у крыльца, но было ей не холодно, ничуть не холодно. Она теперь нигде - в том месте, с которым еще час назад не имела ничего общего.
И опять показалось, что ситуация-то обратима; что нужно что-то предпринять, бежать, исправить и уладить! Перемотать назад ленту! переиграть! Переиграть - и срочно, пока не завязался еще новый, после-смерти сюжет!
Никто не двигался. Саша дышала на замерзшие руки, и с каждым выдохом внутри немело от пустоты, как будто с паром вылетали обрывки жизни, а сердце заполнялось ночным пространством. Чужая смерть содрала с души одежду повседневности. Душа теперь - открытая рана, и на нее, на свежую, незатянутую, падал холодный снег. Нарушились правила, и нечаянно, нелепо Татьяна вдруг выбыла из общей игры. Ей слишком рано досталась вечность, у стены на заснеженном асфальте стыло лицо, далекое, странное, успокоенное; и под звездным небом, у второго подъезда стояла толпа - как очередь за смертью. И все они принадлежали общему дому с дверями и окнами, и час назад соседка Таня была бы среди них, а теперь не имела к живым отношения; но им казалось, что это они не имели отношения к смерти. "Неправильно! Так не бывааает!" - хотелось крикнуть. Но кому же? Не громче детского хныка - всхлип души под колесами времени. Саша подняла глаза на звезды - далёко. Не видно оттуда ни хрупкой фигурки под простыней, ни притихшей горстки соседей.
Похороны в поселке - из года в год - всегда одинаковые - как старая, из поколения в поколение переходящая игра, правил которой не забыть, не изменить. Из глубины улиц рождались и медленно надвигались звуки оркестра. Сначала чуть слышно, а потом нарастали, натягивали воздух, срывались вниз ноты и разбивались об асфальт вместе с резким ударом тарелок. Поднималась волна странного ужаса и непонятного одухотворения. Чуть заслышав оркестр, ребята бросали развлечения и бежали смотреть. На тротуарах - старушки, а им-то всегда все известно заранее. Процессия не спешила, еще до ее приближения детвора успевала услышать фамилию. И вот уже проходят мимо. Гробы и крышки; и люди черные; и вереницей: красно-черное, лицо покойного, ладони и цветы. Оркестр уставал, замирал ненадолго, и тогда слышались тяжелые всхлипы.
У дома шестнадцать перед средним подъездом бросили свежую хвою. Вынесли гроб. Не спешили.
Саша взглянула сверху, да не вышла. Но из окна смотреть не хотелось, отошла и растерялась. "Вот мы и доигрались!" - хотелось подумать... Не удержалась и опять вернулась к окошку.
Выход из дома - мимо сирени, мимо лавочки; и медленно, тихо по улице. Игра закончена. Пора домой. Уже расходились по подъездам старушки. Там внизу хоронили девочку, которой досталось пустое ведерко. Насовсем и навсегда хоронили соседскую девочку Таню.
|
|
|