Аннотация: Просто свел 6 глав в один файл. Ничего другого
--
Глава 1. Имя розы
Его звали сначала как-то иначе, не Боречка. До того, как он заболел. А заболел он неожиданно и всего через месяц после смерти жены.
Жена умирала от рака и мучилась, отчаянно боясь умереть. Последние годы они особенно ненавидели друг друга, но она умирала, а Боречка, доктор, не только приводил для консультации своих коллег, но был рядом с ней целыми днями, ловко помогая сиделке ухаживать за умирающей. Он отдавал себе отчет, почему делает это. Он давно хотел избавиться от власти жены, и ее смерть устраивала его, потому что он не чувствовал в себе сил освободиться никаким другим образом. Получилось, что рак стал его союзником, исполнителем его воли, и Боречка испытывал неловкость. Ради этой неловкости, он находился у постели больной и этим он усугублял ее муки, потому что ей страшно было сознавать в те мгновения, когда она могла сознавать, что он видит, как она уходит и что ее смерть - именно то, чего он хочет, и что он получает свое, а она - нет, хотя заслужила именно она, а не это ничтожество, не эта здоровая, безвольная и похотливая мразь.
- Пусть он сдохнет, сдохнет! - молилась она непонятно кому, но на самом деле она не хотела его смерти, - она не хотела, чтобы он так легко отделался. - " Сдохнет!" - это был код на ее языке возвращения в детство и он означал страшные муки и еще больше - унижение, падение, потому что сама она боялась всегда именно этого - возвращения в
детство. И смерть была для нее унижением, потому что жизнь ее "сделала", "кинула". В
полубреду она представляла смерть глухим районным центром, затерянным в мордовских лесах, откуда она была родом и откуда вырвалась в юности и, думала потом, - никогда не вернется. Нет, ее снова бросали в грязь, и она выла от злости, от гнева, от отчаяния, а не от боли.
Ничего этого Боречка не хотел знать. Он остановился на том, что после рождения дочери, Ирки, жена стала испытывать к нему отвращение, и у него не оставалось выбора, кроме как начать жить своей жизнью. Он так же напоминал себе, что вся история их брака была идиотской и позорной.
Они поженились, когда он только окончил ординатуру, а она - юрфак университета. Она - Боречка давно не называл ее по имени и часто даже не мог его вспомнить, - она приехала в Москву, полная ненависти к провинции и твердого злого знания, что никогда и ни при каких обстоятельствах туда не вернется. Отец Боречки был профессором права, и он устроил ей место в адвокатуре, а почему он это сделал, - об этом только ходили правдоподобные слухи: профессор был вдовцом, а она - очень сексуальна. Она и в самом деле вызывала желание, несмотря на то, что первое, мгновенное печатление производила отталкивающее даже на тех мужчин, которые не отличались особой проницательностью.
Короче, она часто бывала в их доме, и когда отец умер, Боречка не сильно заметив, что произошло, стал с ней спать, а потом они поженились. Первое время им даже было весело вдвоем: Боречка ужасно любил секс и ему нравилось заниматься этим делом с женой.
Ошарашенная его напором и каким-то даже великодушным могуществом, она растерялась и поддалась ему, отчего вскоре забеременела и у них родилась дочь Ирка. Рождение ребенка ее отрезвило. Это произошло, как полагал Боречка, потому, что она не испытала материнских чувств. Муж стал вызывать у нее отвращение, и она вспомнила себя, и снова стала злой, не думая теперь скрывать этого.
Боречка все хорошо понимал точно до этого места их истории и иной раз не прочь был поговорить об этом с приятелями.
Потом было еще кое-что, о чем Боречка тоже знал, но с досадою умалчивал уже много лет.
***
Они давно жили в одной квартире, но порознь, когда их отношения получили новый импульс.
Началась Перестройка и инфляция, - Боречкина зарплата завотделением больницы превратилась в труху. Боречка сначала заерзал, потом беспорядочно искал способы вернуться к привычной обеспеченной жизни, потом стал брать взятки и впал в черную меланхолию. В его кабинете все чаще стал появляться Василий Егорович, молчаливый психоневролог, с которым они пили помаленьку водку, а если был спирт, то и спирт. Василий Егорович, вообще, предпочитал спирт, а Боречка любил, как его покойный отец, хороший коньяк. Боречка по-настоящему любил коньяк, он умел даже отличить на вкус хороший от плохого, а очень хороший от очень плохого - по цвету и запаху. Все же с Василием Егоровичем он коньяк не пил, а так - что придется, чувствуя даже какое-то злорадное удовлетворение от того, что "опростился".
Василию Егоровичу хроническое пьянство, казалось, во вред не шло: он пользовался репутацией блестящего клинициста, успевал читать профессиональную литературу на черт его знает скольких языках, никогда ничего не забывал, ни у кого не занимал денег и не позволял себе никаких вольностей, - даже двусмысленных шуток с сестринским персоналом. Последнее некоторых сестер раздражало, поскольку Василий Егорович, несмотря на небольшой рост и очень невыразительную внешность, считался интересным мужчиной. Правда, он был женат, но в больнице почти все доктора были женаты, даже Боречка, про которого все знали, что он со своей женой живет "просто так".
Василий Егорович пил, почти не пьянея, а Боречка напивался быстро и книжки читать бросил, и, когда Василий Егорович почему-то не приходил, напивался сам или с какой-нибудь либеральной сестрой. Чаще, конечно с сестрами, которые кто по какой причине - все по разным - были к Боречке благосклонны и в пору ночных дежурств утешались с ним, как могли. Иногда выходили истории, - все больше комедии положений.
***
Однажды пьяный Боречка завалил сестру-хозяйку на каталку прямо в процедурной и так попытался ей овладеть, но каталка покатилась и выкатилась из процедурной и покатилась по коридору, а Боречка задранных ног дамы не выпускал и еще пытался что-то совершать, но не выдержал и, корчась от дурного смеха, все-таки отпустил пьяную женщину и смотрел, как каталка катиться дальше и дальше по коридору, и он даже вспомнил какой-то итальянский фильм, где была такая сцена: бесконечный коридор, кажется, в сумасшедшем доме, и мраморные лавочки по краям. А каталки и женщины на ней с задранными ногами там не было, каталка была в каком-то другом фильме. Боречка вернулся в свой кабинет и не стал ждать конца, пока она, каталка, докатится, а только еще какое-то время смеялся, а потом уснул и во сне видел экзамен по цитологии и снова очень смеялся, потому что части клетки напоминали ему кое-что... и он все называл этим одним словом, полагая, что озорничает, и все время получал "отлично".
На следующий день после этой истории Боречка снова остался в отделении, но
пришел Василий Егорович, и у них вышел разговор.
- Ты сопьешься, - сказал ему Василий Егорович без особого выражения, как-то даже бесцветно, и со своим всегдашним воронежским выговором, от которого то ли не мог, то ли не хотел избавиться.
- А зачем ты со мной пьешь? - надулся в ответ нетрезвый и опухший Боречка.
- Затем, - назидательно ответил Василий Егорович, - затем, что я не твой ангел-
хранитель, - это раз! А пить тебе лучше со мной, а не с этими поблядушками. Это два!
- Противоречие в терминах! - заорал обрадованный Боречка, уличивший, как ему
показалось, Василия Егоровича. Он собрался, было, уже и указать собутыльнику на
противоречие, но забыл, в чем оно могло быть и увлекся тут же новой мыслью. - Почему это с тобой лучше? - Нет, ты скажи, почему с тобой пить лучше! - Ты циник! А поскольку, ты при этом еще и выделываешься, - ты - романтик и невротик. А поблядушки определений не имеют, поэтому они живые, и я после них хорошо экзамены сдаю. Экзамены по цитологии! А с тобой пить, как с покойником, потому что у тебя взгляд, как ...!
- А зачем ты тогда со мной пьешь? - заинтересовался в свою очередь Василий
Егорович.
- А затем, что тебе лучше пить со мной, а не с поблядушками, - отомстил Боречка.
- Ну, отомстил, - проворчал Василий Егорович, - а ведь умный был человек! А теперь дурак стал. Ведь у меня метаболизма никакого нет без этанолов. У меня наследственность, у меня генетическая предрасположенность и полный набор показаний к употреблению. - Выпьем, что ли? - добавил он уже так просто, без выражения, и они выпили.
***
В ту пору у Боречки рассыпалась отцовская "Волга" и это было хорошо, потому что менты уже приметили вечно пьяного врача на бежевой раздолбайке, и караулили его у въезда во двор, что с проспекта Вернадского. Вместо того, чтобы с натугой и кряхтением дуть в унизительную ментовскую трубку, Боречка сразу подымался наверх, в квартиру. Если жены не было дома, он брал с ее письменного стола, из-под часов с золотыми стрелками в хрустальном граненом корпусе и в каменьях, - он брал из-под этих пошловатых часов купюру в 50 долларов и относил ментам. Деньги специально оставлялись для Боречки, и всегда эта сумма - 50 долларов, - на ментов. Лучше, когда жены не было дома, тогда Боречка просто брал деньги и спускался вниз. Если же она была, то всегда отводила глаза, как бы говоря этим, что ей не очень интересно смотреть на то, как он унижается, что она и не замечает его унижения, что это он сам, без нее, все знает про себя и ей нечего добавить даже взглядом.
В такие минуты Боречка любил вспомнить, что про нее говорят. А говорили про нее еще и то, что она трахается с подзащитными, с крутыми бандитами, получая за большие деньги интимные свидания с ними. Боречка знал, что это полная чепуха. Она никогда бы не стала рисковать своим положением, своими гонорарами и той своеобразной властью, которую может иметь над людьми только очень умный, дерзкий, осмотрительный и удачливый адвокат. К тому же, она была стеснительна. Сексуальное напряжение она снимала сама, не доверяясь никому, но Боречка иногда слышал из своей комнаты, как это происходит и ему даже бывало неловко. Он избегал после этого столкнуться с ней в коридоре или в кухне. Она злилась на себя за свою сексуальность, за то, что стесняется ее и, мастурбируя в ванне, назло всему свету не ограничивала себя в шумном выражении своих ощущений и потом, покидая ванную, не заботилась о том, чтобы собрать красноречивые вещдоки. Она была убеждена, что ее сексуальные проблемы вызваны жалким прошлым в том грязном поселке в мордовских лесах. Боречка был другого мнения и обзывал ее шизофреничкой, однако ее чувство брезгливого стыда передавалось невольно ему, и он жаловался на все это Василию Егоровичу, когда бывал пьян, и когда только собирался напиться. Все-таки, Боречка чувствовал себя в чем-то виноватым перед женой. Хотя он не помнил наверняка, то ли он и в самом деле чувствовал себя виноватым, то ли так сказал Василий Егорович, а ему это показалось убедительным. Но иногда ему в самом деле снились сны, которые можно было истолковать в каком-то таком смысле. Один сон даже повторялся. В этом сне Боречка лежал голый на холодном кафельном полу, как будто это такой морг, где лежат на полу, а жена и дочь Ирка стояли и смотрели на него сверху вниз, и не знали, что делать и даже не знали, что чувствовать, а только смотрели и было видно, что это - две перепуганные самки. Ирка еще презрительно кривила губы, как бы говоря: что можно было от него ждать, кроме этой дряни, кроме смерти и пугающей неживой наготы. Во сне Ирка казалась намного старше своих лет, она выглядела даже старше матери; во сне она вообще была дородной зрелой женщиной, которую хотелось называть "тетенька". Тетенька презрительно и брезгливо кривила губы, но в глазах сидел страх. А у жены как бы и не было лица, а только черты лица проявлялись из глубины сквозь что-то полупрозрачное. И она правой рукой больно терла пальцы левой, и ломала их, но ничего не чувствовала.
Боречка долго терпел, но как-то рассказал этот сон Василию Егоровичу. Тот был, по-видимому, пьян сильнее обычного, и ничего не ответил про сон, а только всхлипнул как-то странно и в тот вечер в глаза Боречке не глядел. От этого сна была некоторая польза. Когда Боречке приходила в голову мысль накачаться метадоном, чтобы уснуть и не проснуться, параллельно возникало ощущение холодного кафельного пола в мертвецкой, и он видел жену и дочь и их животный страх, и растерянность, и бессильную злобу, - и Боречка не травился, а напивался, а потом, если еще мог, трахался с кем-то и, когда неразбериха пьяного совокупления завершалась, кричал во всю глотку, что жизнь прекрасна и только поблядушки так щедры и храбры, что знают это.
На следующий день после того, как Боречка рассказал свой сон Василию Егоровичу, тот поднялся к нему в кабинет, вынул из заднего кармана сто долларов, протянул их Боречке и сказал:
- Пойди купи цветы и иди к жене. Чего маетесь порознь?
Боречку пронзила идея. Он схватил деньги и, ничего не сказав Василию Егоровичу, выскочил из кабинета.
Он постригся, потом купил розы, потом вспомнил, что жена любит драгоценности, но на остаток от ста долларов ему не стоило идти в ювелирный. Все-таки Боречка зашел, и смотрел на дорогие камни, но ему ничего не понравилось, и он успокоенный вышел из салона. Начинало смеркаться. Дул рваный влажный холодный ветер. Такой иногда бывает ранней весной, но весной у ветра другой запах. Все-таки, ветер напоминал весну. Боречка поймал такси и, намаявшись по пробкам, через сорок минут был дома. Жена, конечно, еще не пришла. Боречка принял душ. Порывшись в шкафу, отыскал приличный прикид и вдумчиво оделся. Потом взял старую цветочную вазу зашел в ее комнату, подвинул аляповатые часы и поставил на их место розы. Отошел и поглядел: вышло хорошо. Боречка ощутил волнение.
- По-правде, так я ведь люблю ее, - сказал Боречка. - И Егорыч прав - нам надо быть вместе, хотя бы мы и не понимали, что это значит.
Боречка представил, что, может быть сегодня он останется у нее в спальне, и у него даже перехватило дыхание. - Ишь, как разобрало! - сказал он себе.
Боречка уселся в кресло напротив часов и стал ждать. Ждать не получалось. Он вставал и ходил в кухню варить себе кофе, пил кофе, возвращался в кресло, снова вставал и выходил, пробовал курить сигареты, которые жена держала для гостей, но не мог курить. Он взялся разглядывать ее комнату, и подумал, было, что никогда не пытался вглядеться в мир, который она создавала для себя, и что это его вина, потому что, как он мог бы понимать ее, не интересуясь ее привычками и склонностями. Однако и интерьер комнаты не мог занять его надолго. Он даже вспомнил о дочери, но дочери то ли не было дома, то ли она сидела в своей комнате, запершись, как это она делала обыкновенно и, к тому же, Боречка не знал, что делать, если дочь вдруг покажется, - нет, он даже не знал, что думать о ней, если вдруг возникнет ее образ или даже только ее имя.
- Какое странное и чужое у нее имя, - пробормотал Боречка, - но снова вернулся
мыслями к жене, потому что волновался о ней и испытывал нетерпение. Потом он услышал, как щелкает замок на входной двери, как жена, имитируя интонацией обходительную власть над человеком, отсылает водителя, как она снимает в прихожей пальто, сапоги, бросает перчатки и шляпу на кресло, стоящее в прихожей. Боречка притих внутри и только тут стал думать, что должен ей что-то сказать, когда она войдет. Он стал соображать, но ничего не приходило на ум.
- Значит, и не надо, - подумал Боречка. - Как будет!
Все-таки она шла из прихожей к себе очень долго, как будто не несколько метров по коридору, а как-то иначе, другим, кружным путем. Боречка никак не мог поймать позу, в которой нужно было встретить ее. Он должен сидеть так, чтобы она сразу поняла, что он и не заискивает, и не требует своего. Она должна сразу, с первого взгляда увидеть, что одна жизнь кончилась, и наступила другая, что есть легкость и свет, и что он пришел с этим, и зовет ее. И выражение лица не давалось Боречке, - мышцы лица не слушались его настроения и не складывались в то выражение, которое, он знал, соответствует тому, что он ощущает сейчас и что он хочет сказать ей. Руки тоже не находили себе места и их пришлось сложить как-то несуразно, потом по-другому, еще хуже...
- Хорошо, что она все не идет, - подумалось Боречке. - Я - не то, не то. Но первое, что она увидит, когда войдет, будут цветы и, может быть, тогда она обернется ко мне и и
посмотрит на меня так, что все сразу станет настоящим, а этот проклятый тягучий сон
закончится.
Боречка перестал искать позу и выражение и замер. Он слышал запах ее духов и ее тела, но, скорее всего, ему только казалось это, потому что она еще была далеко. Реальным, наверное, был только звук ее шагов. Боречка вспомнил томительное ощущение влечения к ней, когда он привык видеть ее, приходящей для консультаций к отцу. Да, когда привык. Сначала она не понравилась ему. У нее было капризно-надменное и одновременно испуганное выражение лица. Упругие и вызывающие женские формы бросались в глаза, но не вызывали влечения. Черные, как деготь, глаза не глядели, а кололи. Она говорила манерно, отрывисто и непонятно. Вернее, он не понимал, что она говорила ему, проходя мимо к отцу в кабинет. Это было что-то настолько необязательное и обыденное, что разговор о погоде, по сравнению с этим, показался бы наполненным тайным мистическим смыслом. Он никогда не мог вспомнить, что она говорила ему, проходя мимо.
Потом как-то он сидел напротив нее и что-то случилось. Он не мог встать и уйти, он хотел оставаться возле нее и трогать, и ласкать, - он хотел ее. Потом он пьяный сидел у гроба отца, и все разошлись кто-куда, кажется, на кухню, выпивать, а он сидел один, и она подошла к нему и прислонилась животом к его плечу.
Он попробовал обнять ее за бедра и спрятаться лицом в ее животе, но она ускользнула от него.
- Что это она? - тупо подумал Боречка и снова провалился в оцепенение.
Похороны прошли, как во сне, Боречка все время пил "Каберне" и водку, а потом он посадил ее в машину отца, и они уехали за город, заехали в лес и стали заниматься сексом прямо в машине, и вышло у них как-то не очень, но почему-то это было все равно, и они поехали в пансионат, где директором был его приятель, и тот пустил их, хотя в пансионате шел ремонт, и комнаты плохо отапливались и они несколько суток не вылезали из-под вороха одеял, и то, что было у них, было необъяснимо и не имело определений. Кто-то откуда-то приносил им еду и бесконечные бутылки сухого вина. Боречка пил вино, она, его подруга, не составляла ему компании, хотя и не делала характерной для нее гримасы презрительного неудовольствия, несмотря на то, что пил Боречка по нескольку бутылок за день и от него пахло перегаром. Боречка не помнил, говорили ли они о чем-нибудь, но ему казалось, что да. Он забывался на несколько минут, просыпался, пил вино, и тянулся к ней, потому что все в нем тянулось к ней. Ему запомнилось, что она как-будто все время ускользала от него, а он догонял, наваливался на нее всей силой и делал так, как ему казалось, надо делать, чтобы она не ушла, не превратилась в облако фиолетового дыма и не растаяла. Иногда он не заставал ее рядом и искал, но вдруг оказывалась, что она подле него, и она играла с ним, дразнила,
едва прикасаясь к нему.
Потом он с трудом завел промерзшую "Волгу", и они перебрались в квартиру отца, где еще пахло похоронами и поминками. Он позвонил на работу, сказал что-то невнятное, получил отпуск за свой счет на 2 недели, и все продолжилось.
Она часто уходила в ванну комнату и там оставалась долго. Боречка заподозрил
неладное и, войдя туда после нее, обнаружил верные признаки того, что она после любви с ним удовлетворялась самостоятельно.
- Не думай об этом, - ласково сказала ему она, предупредив Боречкины неловкие
вопросы, - ты замечательный мужчина, но я еще не привыкла к тебе. Мне нужно время. Ты же не сердишься? - Она помолчала и добавила с невинным видом, - Ты же знаешь, что мужчины маленького роста обладают огромной сексуальной силой.
Комплимент был сомнительным, Боречка стушевался, но потом принялся снова
приручать ее. Он приручал ее, и снова приручал, и она уже реже и реже уходила после этого в ванную комнату, или ему так казалось, - теперь Боречка не мог этого знать.
Они стали разговаривать. Говорила она, а Боречка слушал, потому что его все несло куда-то и ее голос был частью этого потока.
Ее рассказы были двух сортов. Одни касались ее адвокатской практики и были бы интересны Боречке, если бы он склонен был интересоваться в это время черными делами человеческими. Вернее, ему было любопытно слушать, как устраиваются Дела и как рассасываются, как выстраиваются "неуставные" отношения между судьями, прокуратурой и адвокатом. Это все походило немного на Больницу, где Боречка работал, но больше не походило. Все-таки в больнице лечили. Конечно, брали взятки, интриговали, боролись за должности, но - лечили. Боречка даже знал из опыта и знал наверняка, что у блатного больного не больше шансов выздороветь или выжить, чем у почти безымянного сантехника Кузьмичева, за которого никто не просил и который ни взяток, ни подарков не давал, а только нарушал режим, да донимал персонал идиотскими анекдотами. У судейских все было по-другому, - это был другой мир, извращенно жестокий, холодный, обманчиво бесстрастный, в котором бы Боречка точно не выжил, да и не стал бы пытаться. Он смотрел на подругу с некоторым даже удивлением, как на пришелицу и удивлялся, что она с ним: эта красивая, умная и опасная женщина.
Другие ее рассказы Боречка не хотел вспоминать, но они застряли в нем, как детский ночной кошмар и уже не отпускали. Это были короткие истории из ее юности в поселке, затерянном в мордовских лесах посреди бесконечных лагерей общего, строгого и особо строгого режима. Ни одну из этих историй Боречка не пересказывал никому - ни трезвый, ни пьяный. Они слиплись для него в один страшный образ, тем более страшный, что он, медик, воспринимал все буквально и конкретно, именно так, как было рассказано. Один из рассказов она завершила так:
- Тогда я сказала себе: я вырвусь отсюда, я уеду, буду мыть людям полы, пойду на
завод, буду воровать, стану проституткой, но не вернусь сюда никогда. Или вернусь, чтобы плюнуть им в лицо, а потом положить на пол и бить, бить, бить, пока не захлебнуться своей блевотой, своей кровью.
Оглушенный, Боречка не знал, что сказать и, спасаясь, сказал первое, что пришло ему в голову:
- Ну, проституткой ты бы не смогла стать, не твое.
Она с удивлением посмотрела на него. В ее взгляде он угадал сожаление. Она хотела что-то ответить ему, но, подумав, пожала плечами и переменила тему.
Но Боречка никак не мог прийти в себя и спросил, почти умоляя:
- Так чего же ты хочешь? Ты хочешь мстить?
- Дурачок, - ответила ему она. - Я хочу стать ведьмой. Настоящей ведьмой.
Боречке нет, а ей нравилась булгаковская Маргарита, но не вообще, а только там, где она била стекла и летала голой. Она как-то сказала ему об этом, и потому Боречка не знал, понимать ли ее теперь буквально или иносказательно. Но это было не так важно для Боречки, и он промолчал.
Двухнедельный отпуск закончился, Боречка взял еще две недели, они поженились.
Потом она забеременела, будучи на сто процентов уверена, что у нее не может быть детей из-за перенесенной в юности гинекологической операции. По медицинским же показаниям надо было рожать. Поразмыслив, она решила рожать. Она носила не слишком тяжело, родила и даже дала ребенку имя. Это имя казалось Боречке чужим и неправильным, может быть оттого, что их совместная жизнь с женой кончилась в тот день, когда она узнала, что беременна. Она грязно обругала мужа, и больше он не входил к ней, хотя еще долгое время просился, пока не запил. Запив, он перестал ее звать про себя ведьмой, а стал звать сукой и стал думать, что та, вторая категория историй, которые она рассказывала ему, была сплошь выдуманной, примерно так же и для того же, как у настоящих проституток.
- И даже не важно, - думал Боречка, - что на самом деле было с ней. Важно, что она рассказывает о себе, что она рассказывает о себе, рассказывающей мне эти истории, и что она рассказывает себе обо мне, слушающем ее рассказы. - Боречке понравилось, как он закрутил мысль, хотя его и немного смущало, что что-то такое он где-то слышал или читал. Тем не менее, он не преминул сообщить о своем открытии Василию Егоровичу, тот посмотрел на Боречку долгим сожалеющим взглядом, привычно назвал дураком и они, поспорив недолго, выпили.
Все это Боречка не-вспоминал, сидя в кресле и ожидая, когда жена войдет и, увидев цветы, обратится к нему. Она должна уже войти и все, что сейчас знал и понимал Боречка, укладывалось в местоимение "она", но в этом коротком волнующем слове было сейчас и все то, что он не знал и не понимал, но теперь уже не боялся. Он ждал. Ее шаги приближались, они теперь были слышны физически, как и ее дыхание.
Почему она волновалась?
- Я тоже сделала тебе подарок, - сказала она. - Она улыбнулась, как будто скрывая что-то, какую-то мысль. - Видишь, какие бывают интересные совпадения. Я тоже...
Она легко провела рукой по головкам роз и, обойдя стол не глядя на Боречку, села
напротив. - Я зарегистрировала клинику для тебя. Прямо в центре, в 10 минутах от
ГУМА. У тебя будет своя частная клиника. Я оформила все на Иркино имя, но тебе же это не важно, правда?
Боречке было не важно. Он смотрел на нее и все не мог понять, о чем она говорит. Он хотел заглянуть ей в глаза, но глаза не давались, и лицо оставалась чужим. Она открывала и закрывала рот, как кукла, и все что-то говорила и говорила.
В эту ночь Боречка напился, а, проснувшись утром и приведя себя в порядок,
позвонил жене и вошел в права директора частной клиники, и с тех пор больше не пил, и даже не пытался, потому что не мог и думать об этом. С Василием Егоровичем они стали видеться все реже и реже. Боречка переменился и никто не мог бы предположить, что она так и не пустила его к себе и в тот вечер, и никогда после. Впрочем, тогда его еще не звали Боречкой, и он не стал бы отзываться на это имя. Он стал Боречкой вскоре после ее смерти. Его прежнее имя как-то сразу всеми забылось, а Боречкой он сначала назвал себя сам, а потом уже никто не мог по-другому.
--
Глава 2. Боречка, Боречка, черная птичка
Слова не давались Боречке. Нужные слова находились в книгах и газетах, но книги Боречка не портил, а собирал газеты везде, где мог, и внимательно разбирал их, вглядываясь в печатный текст. Подходящие слова встречались далеко не в каждой газете. Иногда годилась только часть слова, к которой где-то была другая часть, но не обязательно в этой же газете, и не обязательно в этот день. Иногда на поиск нужного слова или его части уходила вся зима. Почему-то зимой слова долго не находились. А весной и осенью Боречку часто охватывало возбуждение, и он плакал и жаловался прохожим, если ему удавалось убежать от Ирки на улицу и поймать прохожего. Ирка не покупала ему газеты и клей, прятала ножницы и обидно ругала, когда Боречка "пакостил". Нужное слово, если оно было найдено, следовало вырезать из газеты и найти в квартире правильное место, чтобы приклеить слово. Место должно было быть тайным, как сами слова. Никто не должен был видеть слова, пока Боречка не соберет их все. Слова составляли сообщение, которое само было Словом, но Слово имело смысл, если было сказано все. А если не все, то читать было нельзя, слова портились, и надо было соскабливать их и искать новые. Боречка знал, что слова могут однажды кончиться и поэтому надо быть бережливым и осторожным. Тайное место не обязательно было скрыто от глаз. Иногда самое видное место было тайным и можно было смотреть прямо на наклеенное на лампе слово и не видеть его. Тогда ничего не считалось. Даже если Ирка соскабливала слово, оно оставалось, и Боречка злорадно хихикал, оттого, что Ирка ничего не смогла сделать, а думала, что может. Ирка же думала, что Боречка ехидно смеется, потому что специально заставил ее делать глупую работу. От этого Ирка очень злилась и выговаривала Боречке мерзким голосом учительницы.
Боречка помнил все соскобленные слова и помнил, где они были, и какое следует
читать раньше, а какое - за ним. Когда все слова будут собраны. Тогда! Но были ранимые слова. Их нельзя было не то что трогать, но даже видеть. Если Ирка добиралась до них, Боречка бился с ней и кричал ей "Бобка! Бобка! Бобка!". Этот Бобка смеялся над Боречкой, когда прятал от него газеты и клей и бил Боречку. Бобка бил даже Ирку. Когда Бобка начинал бить Ирку, Боречка кричал: Бобка! Бобка! Бобка! Чтобы она бежала от него и чтобы знала, что Боречка за нее, а не за Бобку! Спящий Бобка лежал на кафельном полу в ванной. Он лежал там совсем голый, ровно вытянув сведенные вместе ноги, лежал не шевелясь. Боречка никогда бы не согласился сам зайти в ванную из-за Бобки. Но Ирка говорила, что не даст Боречке зарасти грязью, чтобы он позорил ее, будто за ним никто не ухаживает. Она заталкивала его в ванную, если у Боречки не хватало духу войти самому. Лучше было самому. Если войти правильно, как будто входишь не здесь, и нет никакого Бобки, и не глядеть на пол, Бобка тебя тоже не видит и лежит тихо. Но если посмотришь, Бобка начинает ворочаться и может схватить за ногу. Тут тоже есть средство. Есть специальные слова от Бобки. Боречка их знает, главное не растеряться и не закричать. И есть способ, как правильно сказать эти слова, не открывая рта, чтобы не вдохнуть воздух от Бобки. Боречка знает этот способ. Обычно все обходится, если только Ирка силком не заталкивает Боречку в ванную комнату. Тогда Боречка не успевает сделать все, как нужно, и Бобка вскакивает и набрасывается на Боречку, прижимается к нему своим холодным липким телом и кусает Боречку за голову. От этого холод охватывает Боречку, он не может пошевелиться, а Бобка, торжествуя, с дикими и неприличными криками выскакивает из ванны, а Боречка ничего не может сделать, только плетется следом, волоча ноги, и просит Бобку не пакостить. Бобка никогда не слушается. Он ужасно сильный. Если даже Ирка запирает дверь снаружи, Бобка срывает дверь вместе с замками. Бобка страшный. Ирка убегает из квартиры, если появляется Бобка. Это Боречка ее предупреждает - он кричит: Бобка, Бобка, Бобка! Но Ирка ничего не понимает. Он думает, что это Боречка виноват. Она приводит каких-то людей, от которых пахнет больницей, они хватают Боречку, связывают и делают ему укол, после которого Боречке больно, и сильно тошнит, и все начинает меняться, и Боречка только держится за основание всего, чтобы не изменились слова, слова, чтобы не изменились слова. Тело больно скручивается, Боречка видит себя со стороны: он лежит, закрученный, как толстый резиновый жгут. Слова, Боречка повторяет слова и повторяет их расположение, зная уже, что если слова расположены по спирали, то это не слова так, а оттого, что его, Боречку, скрутили. Это Бобка! Ирка глупая, она не виновата. Боречка хочет сказать, что он не виноват, что это все Бобка, но рот не хочет слушаться и Боречка только мычит. Боречка даже знает, что именно ему укололи. Боречка все помнит, он помнит, что он врач, что Ирка его дочь и что Та, что..., что... Она, ...умерла. Но про все это надо молчать так сильно, чтобы даже кончик мысли не появился в голове, даже краешек воспоминания. Пока он молчит, Бобка не может сделать самого страшного, потому что не узнает Боречку. Нельзя, ни за что нельзя проговориться. Иногда Боречка набирает полный рот воды, мочит водой голову и так ходит. Так было, когда он заметил, что у Ирки одутловатое лицо и цвет кожи такой, как при болезни печени и ему хотелось подумать об этом. Нельзя, нельзя думать, нельзя - Бобка!
Бобка развратник. Боречка не пускает Ирку в ванную, а если она отталкивает его и все-таки заходит, Боречка бежит на кухню и колотит молотком по кастрюлям и кричит, кричит, разрываясь, чтобы мешать Бобке делать глупости с Иркой, потому что из-за этого может выйти страшное...
Когда Боречка соберет все верные слова, из них получится Объяснение. Пока все не объяснено, - все как бы в темноте, где кафельный пол, где лежит Бобка. Надо объяснить тьму, - для этого и есть тайные слова. Когда он наклеит все слова, прилетит черная птичка и склюет Боречку. Но Боречка не боится. Он даже хитро и довольно смеется, когда видит черную птичку на балконе, не ту, конечно, другую, просто черную птичку. Простая-то простая, а знает про Боречку.
Птичка, птичка, черная птичка.
--
Глава 3. Лиля
Скупая до безобразия Ирка все-таки взяла Боречке сиделку, а как было не взять! В
дурдом Василий Егорович Боречку отдавать не разрешил. Узнал откуда-то, пришел, о чем-то долго говорил с Иркой в бывшем Боречкином кабинете, ушел потом с непонятным лицом, а следом вывалилась из кабинета Ирка вся красная, злая, как собака, но дурдом отменила и вслух больше про него не вспоминала.
Боречка не хотел "туда". Куда - по понятной причине нельзя было думать, но там не было бы слов, и все пришлось бы начинать сначала, и Боречка мог бы не успеть. Обрадованный, что остается при своих словах, Боречка, однако, бдительности не потерял и Василия Егоровича "не узнал", но тот и не набивался. Глянул мельком на Боречку, кивнул непонятно кому, да и пошел себе.
Неделя после этого прошла спокойно, но потом Боречка так достал Ирку, что та купила в соседнем доме еще одну квартиру, перебралась туда, и готова была бы запирать Боречку одного, если бы не боялась Василия Егоровича. А тут случай: подвернулась Лиля - нельзя было упускать.
Лиля была готова ухаживать за Боречкой только за ночлег и харч, и Ирка, абсолютно знающая людей со стороны их дурных наклонностей, кинув подозрительный взгляд на Лилю, сразу поняла, что та воровать не будет. Лиля могла напиться пьяной, накуриться дури, подраться, порезать себе вены, убить кого-нибудь, устроить оргию, но воровать бы не стала. Не то, чтобы принципы не давали бы Лиле украсть, - плевала она на принципы, но именно у Ирки она красть бы не стала ни за что. Впрочем, ход Лилиных рассуждений и диковинное переплетение противоречивых оснований ее поступков, не были понятны Ирке. На самом деле Лиля могла бы и украсть, и именно у Ирки, но по мотивам совершенно Ирке недоступным. Нет мотива - нет преступления. Как бы там ни было, решив, что Лиля не украдет, Ирка пустила ее в дом, поскольку все остальное, что она успела узнать о Лиле, ее более чем устраивало. Рядом с Боречкой появилась Лиля.
Боречка сразу понял про нее, про Лилю, и от того долго плакал, но, как положено ему было и как он уже привык, часто упражняясь, - плакал без мыслей и без имен. Когда же прошло первое впечатление, выяснилось, что Лиля не только не боится Бобку, но что тот не имеет над ней никакой власти, и еще больше того, Бобка прячется от Лили под ванную и не высовывается пока она поблизости. Плакать по Лиле Боречка перестал, хотя ничего не изменилось в его знании о ее судьбе, но только Боречка слишком уж радовался унижению Бобки. Радовался, но не расслаблялся.
Лиля много курила. Боречка воровал у нее сигареты, но она не сердилась.
- Воруй, кури, дергай себя за письку, прыгай с балкона, - флегматично выговаривала она ему, когда он удирал из кухни, завладев Лилиной сигаретой. - Делай, что хочешь, только не изображай из себя нормального человека. Если ты, правда, сумасшедший и спиздил сигарету, - сядь и кури рядом!
Боречка слушался Лилю и возвращался курить рядом с ней. Но курить ему никогда не нравилось, он быстро гасил зажженную сигарету и просто сидел возле Лили, если дневной план по словам был уже выполнен, и не надо было рыться в принесенных Лилей газетах.
Ирка первое время чуть ли не по нескольку раз на дню устраивала проверки и, заставая Боречку мирно сидящем у ног Лили, цедила какую-нибудь готовую глупость, вроде "идиллия" или "голубки" и даже пыталась думать, что Лиля использует Боречку для сексуальных утех, но сама мысль об этом вызывала у Ирки досаду, потому что заведомо никуда не годилась - Лиля явно была не по тому делу. Боречка, знавший все признаки дерьмовых Иркиных мыслей наперечет, Ирке не спускал и, уставившись на нее в упор, затягивал свое " Б-о-о-о-бка". Ирка не дожидалась, когда Боречка скажет "Бобка" второй и третий раз и убиралась восвояси. Она стала приходить реже, только раз в неделю, чтобы убедиться, что Боречка жив и можно дать Лиле деньги на питание еще на семь дней. Денег Ирка давала мало, и Лиле приходилось выкручиваться, чтобы хорошо кормить Боречку, который в еде понимал и любил вкусно поесть, а когда нервничал, то и вовсе жрал все подряд и без остановки, как свинья. Водку себе Лиля поэтому покупала самую дешевую, сигареты курила "ЛД", а к травке вообще не прикасалась, потому что именно в это время на нее "нашло" жить без наркотиков. Собственно, "жизнь без наркотиков" и свела Лилю с Иркой, а потом, с Боречкой. Вышло так.
***
Ирка с некоторых пор стала посещать церковь, а возле храма стояло еще что-то такое, на чем висела вывеска "Жизнь без наркотиков".
Лиля шла мимо, увидела на здании вывеску и зашла за ограду, потому что в этот момент ей показалось, что она хочет найти работу. Она не сильно утруждала себя предположениями о том, какая работа может оказаться в здании с такой вывеской. Ей понравилась вывеска, потому что в тот самый момент, когда она поглядела на нее, независимо ни от чего ей в голову пришла точно такая же мысль - "Жизнь без наркотиков". Вернее сказать, Лилина мысль была другой, совершенно другой, но при желании ее можно было озвучить точно так же: плоско и безнадежно. Работы в благотворительной организации для Лили не нашлось, но нашлась Ирка, которая перетирала какие-то новости с двумя подозрительными женщинами, закамуфлированными в черное.
- Косят под монашек, - автоматически отметила Лиля. Она не разбиралась в монашках, но в людях, которые "косят" разбиралась.
- Надо помочь молодой женщине, - сказала Ирка монашкам, кивнув в сторону Лили. Те согласно закивали головами:
- Благословляем, благословляем!
Лиле все это было прозрачно и смешно. Как раз перед тем, как ей пришла в голову мысль о жизни без наркотиков, она высосала здоровенный косяк на лавочке возле метро - внаглую прямо напротив ментов. Теперь она тащилась, глядя на Ирку и монашек и ей было удивительно, что она сейчас куда-то пойдет с этой богатой коровой в этот прозрачный пушистый воздух. Лиля оглядела Ирку, и Ирка не понравилась ей еще и как женщина.
- Сволочь какая! - подумала Лиля про Ирку и пошла с ней, счастливо улыбаясь.
Ирка была права, Лиля идеально подходила смотреть за Боречкой.
Заслышав, как Ирка ковыряется ключом в замке, Боречка стал привычно пугать ее,
вызывая призрак Бобки, и распаляя себя: - Бобка, Бобка, Бобка! Ирка, однако, вошла не одна, а с молодой смуглой наголо бритой женщиной в потертых не очень свежих джинсах, в грубом мужском свитере. Бросались в глаза ботинки на толстой подошве и с толстыми носами, - такие ботинки носят туристы и любят бродяги.
- Бобка! - выкрикнул по инерции Боречка.
- Видали мы Бобок, - ответила Лиля, исподлобья глядя на Боречку, - Разных видали, - хуйня это все.
Боречке показалось, что он откуда-то знает эту женщину или мог бы знать, но и это ощущение он прогнал и все сохранил в тайне. Только потом плакал без мыслей и без имен.
***
Теперь работа пошла быстрее. Лиля приносила почти что свежие газеты и в них было много слов. Обычно Лиля сидела на кухне, курила и что-то быстро писала в большом красивом блокноте с желтыми страницами в линеечку. На обложке блокнота было написано "Oxford". Боречка хитро улыбался, не читая слово "Oxford", и бормотал совершенно постороннее слово, которое ему нравилось, оттого, что звучит хорошо: камасутра, камасутра, камасутра... Это слово в Боречкином словаре означало совсем не то, что кто-то мог бы подумать, а стиральную доску, которую Боречка видел в детстве,- такие давно вышли из употребления, так что досок таких уже не было, и если бы кто-то и услышал, что болтает Боречка, то никак бы не догадался, что "камасутра" это блокнот, на обложке которого написано " Oxford ". Никто, кроме Лили, которая тоже стала называть свой блокнот "камасутрой", но только про себя.
Лиля писала остервенело, ей не нравилось то, что она пишет, но она писала для
газеты, это был ее заработок. Два раза в неделю она оставляла Боречку одного почти что на целый день и уезжала в редакцию сдавать материал. Приезжала к вечеру пьяная, писала на обрывках листов или - беззаконно - в камасутру. Это были стихи, психоделические стихи и просто стихи, хорошие стихи, "тексты", - говорила про них Лиля, - "тексты, бля, тексты"... Боречка сердился на Лилины "тексты", от этих клочков бумаги исходила какая-то темная сила, и Боречка охотился на эти бумажки и, стоило Лиле недосмотреть, хватал, комкал или вовсе съедал их, давясь. Лиля даже слегка поколачивала Боречку, поймав его на месте преступления, но Боречка не обижался на неё. Он понимал, что делает плохое, но ведь ему ничего не оставалось, потому что оставлять это Зло было еще хуже, "тексты" призывали Бобку, Бобку! - Бобку из-под ванной или что похуже... А Боречка не мог ничего рассказать Лиле , потому что об этом нельзя говорить и нельзя даже думать, можно только кричать Бобка!, Бобка! Бобка!, потому что выкрикнутое уже не бывает, только призрак, пусть даже воплощенный призрак, но только призрак, а не оно, не оно само...не...
Если в тайне найти все истинные слова и расположить их безмолвно в их истинном порядке, то выйдет единственное истинное слово. Только это слово и существует на самом деле и это слово имеет тот же смысл, что ...только Боречка знал этот смысл, последний смысл, для которого не было других слов... - тогда Она не будет выть в темноте от ненависти и страха, тогда она не будет... тьма станет проницаемой...
Боречка часто слышал как Она плачет Там, воет, скрежещет зубами, она являлась ему и ее лицо было преображенным лицом его матери, на которую так походила Ирка. Он боялся этого лица, но ему не стоило бояться, потому что таким было не ее лицо, а всего лишь лицо Зла.
- Потерпи, - говорил Боречка, не глядя на нее, чтобы не привлечь к ней Бобку, - Потерпи, - просил он ее, - Я все сделаю, только нельзя спешить, можно напутать.
- Забери меня отсюда, - просила она, - Я не могу уже! Сколько терпеть, сколько!!! Почему я снова в грязи, снова грязь, дрянь, темнота?!..
Боречка молчал, он не мог забрать ее.
- Дрянь! Дрянь! - начинала ругать она Боречку, - Посмотри на себя, во что ты превратился, ты идиот, убожество, что ты можешь сделать, ты все напутаешь, напутаешь, ты сдохнешь и бросишь меня здесь!
- Нет! Нет! - кричал Боречка, пригибаясь, как будто Она била его по спине, и бежал прятаться к Лиле. - Я не напутаю, правда, ведь, я не напутаю? - спрашивал он Лилю, прижимаясь к ней.
- Ты? - задумывалась Лиля, - Нет, ты прямой, ты не напутаешь. Она напутает, ты нет, ты псих.
- Она говорит, что я умру и брошу ее там!
- Я бы бросила, а ты - нет, ты не сможешь. А, может, поживу тут с тобой, и сама не смогу, как ты... Ты буквы свои не наклеил. Иди клей.
- Отведи меня.
- Затрахал!.. Пойдем...
Боречка знал: Лиля специально говорила "клеить буквы", а не слова. Она это делала, чтобы никто не догадался, - Боречка понимал это, и ему становилось смешно, оттого, что сама-то Лиля не понимает, отчего так говорит. И все страшное заканчивалось, и Боречка смеялся, а Лиля еще пила, если было что, и писала на листках.
***
Ирка стала приходить не одна, она стала приходить с монашками. Монашки
хозяйственно осматривались в квартире, пытались разговаривать с Боречкой, но Боречка их не привечал и отвечал разными неприличными глупостями. Лиля мрачно улыбалась. Ее монашки старались не замечать и обходили боком, подчеркнуто храня свое достоинство и давая понять, что ее присутствие их оскорбляет.
- Ну, меня-то отсюда выпиздят, - говорила потом Лиля Боречке, осмысливая немудреный ход событий, а тебя то ли в дурку сдадут, то ли какой-не-то хуйней отравят.
Ирка твои грехи замолить хочет, она теперь святой жизни и при этих мондавошках состоит.
Мондавошки говорили по-русски не совсем чисто, а с каким-то грубоватым
романским акцентом, путались в падежах, но елейной наставительной интонации не теряли.
Ирка демонстрировала кротость человека, который знает себе цену, но смиряет себя ради некоего добра, о котором знают только она, да монашки, но, пожалуй, она знает об этом лучше монашек, но смиряется...
- Вы откуда будете? - как-то спросила Лиля монашек.
- Из Ивановской области, - холодно ответила одна, чувствуя в вопросе подвох.
- Пизда в черном! - пробормотала себе под нос Лиля на это наглое вранье, а Боречка
подобрался к монашке сзади и крикнул свое во все горло:
- Бобка!
- Видишь, Ирочка, бес в нем! - сказала монашка, справившись с испугом.
- Выведем, матушка, выведем беса с вашей молитвенной помощью.
- Мстит она Борьке своей святостью. Что с Борькой-дураком будет? - мрачно бормотала Лиля, дождавшись, когда гости свалили, - Не успеет налепить свои слова, не дадут. Так и умрет без смысла. Эти пизды в черном будут ходить по квартире и соскабливать "бесовские знаки". Побесится Борька и умрет. - Что делать будем, а?
Боречка внимательно слушал Лилино бормотание, слушал, склонив голову набок, потом взял со стола шариковую ручку, воровато оглянулся, открыл камасутру и быстро накарябал что-то. Это был номер телефона. Лиля ничего спрашивать не стала, понимая, что Боречка на вопросы не ответит. Боречка бросился к крану и стал скорее отмывать руки от ощущения шариковой ручки. Писать было нельзя - большой риск!
Риск, правда, был. На другой день ближе к вечеру снова пришла Ирка, на этот раз одна. На ее сером пальто лежал холодный дождь, она несла на себе этот дождь, как обвинение, но скандалить не стала.
- Сбегай, купи сладкого, он любит, - показала она глазами на Боречку, - он любит..- она запнулась... - Сладенькое. Вот возьми деньги.
Лиля изподлобья посмотрела на Ирку и на протянутую руку, в которой были деньги. Денег было всего чуть-чуть, как обычно... ничего необычного...хотя, как же ничего, когда чего... Лиля шумно выдохнула, взяла деньги и ушла. Ирка уверенно подошла к кухонному столу, на котором Лиля обычно раскладывала свои бумаги, открыла Камасутру и стала внимательно просматривать содержимое. Она листала блокнот с конца, деловито, как будто знала, что ищет. Вот! Иркин рот наполовину растянулся в улыбке, она повернулась к безропотно стоявшему за ее спиной Боречке, посмотрела пристально ему в глаза, наклонилась к самому Боречкиному лицу и прошептала:
- Бо-о-о-о-бка!
Боречка отшатнулся, закрыл ладонями лицо и заплакал.
Ирка расхохоталась и вышла, хлопнув дверью.
Когда Лиля вернулась с пакетиком "Птичьего молока" Боречка лежал на полу с разбитой в кровь головой у стены в коридоре, которая тоже была в крови. Он не смог совсем разбить себе голову, хотя старался... Вся квартира была заставлена старой мебелью, и разбежаться, как следует, было негде.
- В другой раз! - утешала его Лиля, смывая кровь, - В другой раз...Мебель, говоришь, помешала? Не гони, - мебель!... То ли жить все еще хочешь, то ли долги не пускают, - так что не дури пока.
Боречка ничего не отвечал на это. По лицу бежала теплая мыльная вода, окрашенная кровью и попадала в глаза, но Боречка не щурился и глаза не закрывал, а глядел в пустоту перед собой и мычал, и часто тыкал в эту пустоту пальцем и все это значило, что скоро-скоро случится страшное, какое Боречка сразу предвидел, но прогонял от себя, чтобы не знать про это, как будто таил от Бобки, а таил от себя и от Лили. Боречка вдруг схватил Лилю за руку и потащил к двери и стал прыгать перед дверью и махать Лиле рукой: де, прочь, прочь уходи! Он делал страшные круглые глаза: спасайся, спасайся, уходи! - но не выпускал Лилиной руки, боясь отпустить ее руку.
- Не бойсь, не уйду, - Вдруг сказала Боречке Лиля.
Лиля сказала так и рассердилась и на себя, и на Боречку, но сделала, как сказала, - осталась.
В этот вечер Боречка не умер, и на следующий день к тайному Слову прибавилось еще, и сказанное в немоте приросло смыслом так, что, когда стемнело, в квартире можно было бы увидеть неизвестное серебряное сияние. Это было только малое сияние, для которого в Боречкином словаре потайных слов было специальное слово "щелкунчик".
- Щелкунчик! - сказал Боречка Лиле, прижимаясь щекой к ее жесткой руке. - Лиля подняла глаза от своего текста, и взгляд ее попал в окно. Там она увидела, что пошел снег и наступила зима.
- Балетоман хуев! - проворчала Лиля, но руки не отняла. - Пусть трется, жалко, что ли...если "щелкунчик". Серебристое сияние Лиля видела тоже и всерьез относила его на счет Боречкиных лингвистических упражнений. От Боречки можно было ждать чего угодно. Лиля же вообще ничего ни от кого не ждала, поскольку все происходит само по себе и обтекает человека, как свет, звук или воспоминание. Она видела серебристое свечение, но сама не хотела становиться им, - довольно для этого и Боречки-дурака.
- Тайные слова не дадутся ей, убегут, - сетовал Боречка. - И она уйдет, уйдет, оставит Боречку, оставит слова. - Чувствительный Боречка плакал обо всем этом.
Лиля молча раздавила бычок о "Камасутру".
По правде сказать, она устала.
--
Глава 4. Разумная предусмотрительность и осторожность
Покойная жена, конечно, обманула Боречку, когда сказала, что зарегистрировала
недвижимость и клиники на Иркино имя. Если бы он, Боречка, захотел, то мог бы легко это понять, потому что она никогда по доброй воле не выпускала из рук ни одну из тех нитей, с помощью которых управляют людьми и обстоятельствами. Но Боречке было неинтересно, и она точно знала, что он ничего не станет проверять. И он не стал. Вся собственность была оформлена, конечно, не на дочь, а на мать, но через трастовую компанию, связанную по договору кучей причудливых обязательств перед доверительницей. Доверительницей выступала уже совершеннолетняя Ирка, подписавшая договор на 43 листах. Смысл договора Ирка понять не могла, и зло скалилась на него.
Все было предусмотрено Боречкиной супругой, кроме того, что у нее вдруг откроется рак, и она умрет. Все рушилось, но она не желала и не могла этого принять.
- Я вернусь! - однажды сказала она себе, когда боль отпустила ее. - Надо только устроить все так, чтобы, когда я вернусь, я не оказалась снова нищей. Когда я вернусь, мне нужны будут деньги. Ирка не даст ни копейки, муж, это ничтожество, он отдал бы все, если бы сумел сохранить, но он не сумеет!..
Увы, возвращение покойника о т т у д а, было юридически ничтожным событием, и она выходила из себя, не в силах отыскать удовлетворительного решения задачи по защите своих посмертных имущественных прав. С наличными было просто: она купила на них драгоценности и устроила тайник в доме. Кривясь от боли, одолеваемая приступом тошноты, она сняла квадрат паркета, выскребла углубление в бетонном полу, уложила туда пакет с драгоценностями и залила все раствором цемента. Затем утвердила на место паркет и тщательно зализала следы. В другом потайном месте квартиры спрятала пакет чистых бланков удостоверений личности, карточки с кодами электронных ключей к её конфиденциальным счетам. Но это были мелочи. Надо было делать что-то с недвижимостью и со средствами на счетах. Беспокойство не отпускало её. Она ясно понимала, что в её деликатном деле она не может ни на кого и ни на что положиться. Можно было продать недвижимость и всё превратить в деньги. Хотя банки и требовали идентификация личности при выдаче денег, но в большинстве случаев они удовлетворялись тайными электронным кодами-паролями. Это устраивало её, поскольку не требовалось внешнего сходства, отпечатков пальцев или других данных биометрии. Выглядело неплохо, но она была осторожна.
- Коды, коды! - шептала она, вслушиваясь в слова, которые раньше не было никакого смысла, кроме обыденного. Теперь, ей казалось иначе. Если она вернётся, разве это не будет означать, что реальность изменилась в самой своей основе? Изменилась последовательность и причинная связь событий. Неужели последовательности чисел, образующие электронные коды доступа к ее счетам, будут теми же самыми? Нет, она не даст себя провести! Она искала опору - опоры не было, мир, вращаясь, уходил от неё.
- Я схожу с ума, - думала она. - Метастазы проникли в мозг! - пугалась она.
- Метастазы проникли в мозг! - кричала она в лицо мужу.
- Коды! Коды! - бормотала она. Нет, нет, она не должна доверяться математике! Математика могла тоже оказаться грязью и ложью, как всё.
Нет, не на что было опереться! На что она надеялась, дура!
Муж вёз ее на томографию, собирал консилиумы, - изменений в мозге не находили, как не находили явных признаков психического расстройства. Она умирала в трезвом уме, ясной памяти, одержимая паническим страхом.
Всё же, она сумела взять себя в руки. Ей всегда удавалось брать себя в руки, удалось и в этот раз.
- В конце концов, - думала она, - быть или не быть сумасшедшей - это вопрос приличий. Я всегда уважала приличия, и это себя оправдывало. Очевидно, стоит сделать официальное заявление.
- Я не утверждала, Ваша честь! - что непременно вернусь после смерти, - четко произнесла она, обращаясь к воображаемому судье. - Это гипотеза, и я прошу Вашего разрешения исследовать все возможные обстоятельства, могущие проистекать из данного предположения в будущем. Я разделяю общепринятое мнение, равно, как и мнение уважаемых экспертов, что возвращение покойника после смерти - событие маловероятное, или даже, как считают, некоторые - невероятное. Я прошу разрешения на изучение всех возможных последствий такого маловероятного или невероятного события (из числа обозримых в судебном заседании) именно потому, что именно события маловероятные или невероятные представляют серьезную общественную опасность. Требование разумной осторожности и осмотрительности в деловом обороте побуждают меня к этому.
Речь оказалось не такой складной, как прежде. Речь была и слишком длинной для неё: дыхание сбилось, снова закружилась голова, и она ощутила на теле холодный липкий пот. Но он была довольна своим выступлением и довольна собой. Судье, похоже, было наплевать на сказанное ей, но они - судья и она - выполнили необходимый ритуал. Если хочешь безнаказанно нарушить основополагающие правила игры, надо демонстративно соблюдать второстепенные.
Теперь она могла продолжать, и вдруг ей пришло ясное знание: если она, всё-таки, вернется, это будет означать, что ее воля, именно её воля, осталась неизменной в изменившемся мире.
Она остановилась на этой мысли.
- Значит, - подумала она, - если накрепко связать людей и обстоятельства своей волей, тогда спектакль, начавшийся Здесь, продолжится Там по заданной канве.
Теперь она передумала продавать недвижимость. Клиники, в которых Боречка был и главным врачом, и управляющим, - эти клиники оставались. Клиники оставались, но проблема была в Боречке.
Она не сомневалась в том, что вслед за ее уходом Боречка сорвется. Что будет с ним, она особенно не задумывалась: сопьется, попадет под машину, умрет, станет бомжем - что-нибудь такое, жалкое, гадкое, на что он способен в любую минуту и что давно бы случилось с ним, если бы не ее воля, удерживающая его на поверхности. Она не верила Боречке.
- Он умрет вслед за мной: станет дрянью, дерьмом, тенью.
Дрянью, дрянью, дерьмом, тенью...как я...
***
Она искала Боречке преемника. Превозмогая дурноту, она встречалась с ни о чём не подозревающими кандидатами на Боречкино место, но все было не то; она все вернее понимала, что поставила перед собой нереальную задачу. Кроме всех редких, но понятных достоинств руководителя крупного медицинского центра, этот человек должен был обладать двумя исключительными качествами: патологической верностью обязательствам и готовностью принять ее возвращение, возвращение будущей покойницы, - принять ее возвращение как данность и запустить юридические процедуры передачи прав собственности вернувшейся оттуда хозяйке.
Хозяйке?
Хозяйке, имеющей новое имя и, может быть, новую внешность?
Этот человек, человек, которого она искала, должен располагать еще силой и властью, чтобы отстоять её собственность до её возвращения. О, она ни на мгновение не забывала, что как только она уйдет, немало сильных рук протянутся к её деньгам! Она знала, чьи это руки, - в иерархии силы эти люди стояли высоко. Люди её круга были всеядны: хищники не брезговали падалью и с готовностью говорили о травоядении.
Её смерти ждали.
Она не верила, что кто-то захочет сохранить её состояние. Присвоить - да, сохранить для неё, для её бредовой фантазии о возвращении с того света? - Глупости!
Она устала. Казалось, она находила решение, но задача снова не решалась. Усталость накапливалась и переходила в отчаяние.
В один из таких чёрных дней, она встала с постели и подошла к зеркалу.
***
Она старалась не смотреть на себя с тех пор, как узнала, что умирает. Она ожидала увидеть вымученную гримасу сдерживаемого страдания, увидеть череп, обтянутый желтой кожей, выпирающие ключицы, - мерзость разложения, мерзость приближающейся смерти, - вот что она ожидала увидеть, и она криво улыбнулась навстречу своему отражению.
Но в последнее время ожидания обманывали её. Женщина в зеркале пыталась улыбнуться, и у неё...получалось. Она, та, в зеркале, была действительно изможденной, но это не так бросалось в глаза, как другое. Та была...молода. Лицо её было спокойно, а улыбка легкая, - такая улыбка, какой она не знала, - какой никогда не находила на своём лице.
- Привет! - неуверенно сказала она отражению, и, разумеется, отражение не ответило. Всё-таки, та женщина в зеркале была она сама, это было отражение, а не бред. Но откуда взялась молодость и откуда легкость? Видит ли её такой кто-нибудь, кроме неё, или это снова обман?
Она задумалась и...вызвала своего "Мусика", портниху.
- Я беру отпуск! - сказала она перепуганной портнихе. - Я вернусь умирать через неделю, а к завтрему ты сошьешь мне что-нибудь миленькое и простое. Мы покопаемся немного в модных журналах! Мне всегда не хватало своих идей, - добавила она зачем-то, подчеркивая притворность сказанного. Зачем? - Мусик была и так недалека от обморока.
- Ты похорошела, - сказала Мусик, запинаясь. - Ты, ты...поправляешься...?
- Тебе тоже так кажется?
- Да, да, конечно! Ты ... Вы как будто помолодели лет на 15!
- Мусенька, вот этот фасон, - посмотри, я бы только хотела здесь контрастную вставочку, - это должно придать немного легкомыслия - совсем чуть-чуть, сколько должно быть.
За дверью кабинета пряталась Ирка, дочь. Она слушала, как мать заказывает наряды. Ирку трясло. Мать никогда не была так красива, как теперь, когда умирала. Мать красивая, а она толстая уродина. Даже смерть досталась ей, её матери, а не Ирке. Мать издевается над ней. Она купила ей, Ирке, мужа! Купила! Купила! Купила ей мужчину, отца ребенка. Какое унижение! Всегда эти деньги! У неё нет своих денег,- только на бумаге, - мать всё опутала своей паутиной. Мать вся в грехе! Ирка слышала, Ирка знает! Ирка просила мать принять крещение и покаяться, но она смеялась и кидала в Ирку конфеты, такие большие круглые мятные драже с мягкой начинкой внутри.
Ничего, скоро она не сможет кидаться конфетами, шить себе новые тряпки и станет сговорчивее. Тогда! Тогда!..
- Что ты там делаешь , дочь? - услышала Ирка голос матери.
- Неужели она видит сквозь дверь? - страх сдавил Ирке виски. - Я? Я делаю, что могу, мама. - Я стою за дверью!
- Зачем? Зачем стоять безо всякого смысла?
- Можно стоять и ждать, мама!..
Мать не спросила, чего ждет дочь. Это было понятно и так, что бы дочь ни ответила, если бы вопрос был задан.
- Не отвлекайся, Мусик, продолжим!
Ирка не ушла. Она продолжала стоять за дверью, пока не заплакал ребенок, её ребенок.
- Так к завтрему, Мусик! Ты не подведёшь меня, правда ведь?
Она выглянула из кабинета вслед уходящему Мусику. Дочери не было за дверью.
Она заказала портнихе платье просто так. Просто так!
Теперь просто так вызвать водителя и поехать за туфлями "просто так", за сумочкой "просто так". И она сто лет не покупала белья. Если она умрет по дороге из бутика, это будет колоссальная и грязная шутка. Она умерла "просто так"!
- Как сказала дочь? "Каждый делает, что может"! Какая умная девочка! Мне не нужен человек, соединяющий в себе все искомые качества. Такого человека нет, и не может быть. Мне нужны простые люди, способные исполнить роли. Роли, которые я им нашепчу. Особенные роли с особенными словами. Как голоса из одного сна в другой, - изо сна в сон!..
Я не умираю "просто так".
***
На следующий день она позвонила Василию Егоровичу и напросилась к нему.
Она давно собиралась, но не чувствовала, что сможет - не было легкости. Теперь да, она могла!
Василий Егорович занимал особое место в её жизни. Она была знакома и имела дела со многими большими людьми, наделенными властью, силой и жестокой волей. Таких людей всегда следует остерегаться, если заводишь с ними дела. Она остерегалась, но не боялась. Она была такой же, как они, но сильнее. Они были слабее ее, потому что нуждались во внешних знаках проявлениях власти и силы. Она - нет, не нуждалась. Она продолжала изображать из себя серенькую провинциалку, пробивающуюся наверх, где неустанным трудом, где неразборчивой услужливостью. Ей не составляло труда: она изображала себя саму, ту самую, которую презирала, ненавидела и преодолела, пробившись на самый верх, где властвуют. Большие люди быстро уходили, приходили новые, она же оставалась всегда и вскоре ее перестали замечать настолько же, насколько уже не могли без нее обходиться в самых сложных и двусмысленных делах, сулящих немалые деньги и меняющих судьбы миллионов людей. Она мало чего боялась, кроме, разве что, дурной беспричинной смерти или увечья. Ну, разве еще, - сглаза. Она боялась только проявлений безымянной фатальной силы, но не людей, имеющих имена.
Василий Егорович был единственным исключением. Чем-то он был ей родня, она чувствовала это острее и точнее, чем могла бы объяснить. Все же она была так устроена, что старалась себе объяснить. Ей думалось, что он прошел многое из того, что прошла она. Он ни от кого не скрывал ни своего наследственного алкоголизма, ни безразличия к разговорам о литературе и искусстве, ни пренебрежения общественными условностями, доходящего, по мнению многих, до безобразного цинизма.
Она знала о том, какую блестящую научную и административную карьеру он сделал, но предположила, что это только блестящая видимость и что своё истинное положение Василий Егорович старательно скрывает. Она стала собирать о нем информацию, и то немногое, что ей удалось узнать, вызвало в ней невольное уважение к противнику. В этом мире он был выше ее и так же, как она, умел держаться в тени, не нуждаясь в погремушках видимой власти.
Ходили неясные слухи о том, что Василий Егорович, как он сам бы выразился, если бы стал говорить об этом, - "вправлял мозги" кому-то наверху, чуть ли не в Кремле. Это было маловероятно, но она поверила и взяла след. Чутье не подвело ее.
По идее, выживать и добираться до власти должны были бы люди сильные и психически здоровые, - но все было не по правилам, все было не "по идее", а иначе. Василий Егорович, разумеется, ничего и никому не рассказывал о своих высокопоставленных пациентах. Разве что кому случалось заговорить при нем о политике, заговорить навязчиво, вынуждая окружающих к выражению своего отношения - и тогда Василий Егорович обходился чем-то из своего арсенала сентенций-иероглифов:
- Род тяжелого душевного расстройства, - говорил он о воле к власти, полагая, что
политика питается именно ею, существует ради нее и оставляет после себя только ее, эту бессмысленную волю. - Лучшие политологи - это зоопсихологи, - добавлял он, если был трезв и, не в пример, разговорчив. Случись разговор о политике в чисто мужской компании, Василий Егорович высказывался грубо и еще лаконичней обычного.
Истинный общественный вес Василия Егоровича она вычислила буквально "на