В электричке Боречка снова выбрал вагон, который не отапливался. Сам Боречка мерз уже меньше, чем с утра: то ли привык к холоду, то ли отупел от него.
Он уже сбился со счета, какая это было электричка. Он уже толком не понимал, в какую сторону едет. Только предполагал, что в промёрзшем вагоне не будет людей.
Люди боялись его. Они уже знали, что он убийца. Но знали неправильно. Еще утром пассажирка, одна-одиношенька мерзшая в вагоне, завизжала, только поглядев на входящего в вагон Боречку, - завизжала страшно, противно: "маньяк"! Боречка понял: уже по радио рассказывали про него, по телевизору, наверное, тоже.
Женщина бросилась через тамбур в соседний вагон, оттуда дальше, дальше - прочь от маньяка. Перепуганный, смущенный Боречка, оглядываясь, выбрался на следующей станции, но не стал прятаться в лесу, а схитрил, сел на следующую электричку, проехал одну станцию, снова вылез, таясь, и пробрался-прокрался на поезд в обратном направлении. Проехал две станции, снова вышел, - как оказалось, на станции Крюково. Там Боречка прятался по подъездам, потому что замерз. Потом были двое бомжей в телогрейках, похожие на забойщиков скота... Боречка никогда не видел забойщиков скота, но слова были такие, и эти двое были, как эти слова. Потом Боречка разгружал водку в магазине и за это поел, но водку пить не стал - ему двно уже не нравилось размытость, нечеткость слов. Потом был милиционер с недобрым лицом... Снова Боречка бежал и прятался, снова, пробираясь под платформами между окаменевшими нечистотами и трупами животных, искал неотапливаемый вагон электрички.
Эта электричка, в которой сейчас ехал в неизвестном направлении Боречка, была, наверное, последней. Ночь наступила. Окно, возле которого сидел беглец, было наморожено его дыханием, а окно, что напротив, и другие окна - нет, только грязные. Леса и дачные поселки проносились мимо, всё было в чистом снегу, всё было в чистом свете луны, - всё примирялось с приходом ночи, всё как-то устраивалось и исполнялось; и длившееся без надежды исполниться, - и даже такое вдруг исполнялось!..
Боречке тоже захотелось устроиться на ночь. В его случае это означало расставить всё по местам, собрать и соединить события так, как он склеивал слова, и прикрепить каждое слово-событие на его место, сокровенное место.
- Маньяки хотят убивать! - объяснял он, забыв, к лешему, слышанное им когда-то в курсе психиатрии. - Маньяки хотят этого, - повторял, глядя в никуда, обстоятельный Боречка, - они хотят, а я не хотел. Даже того мужчину на лестнице, того, - он сам убийца, страшный человек - я не хотел. А Лилину жену я не убивал. Я не мог! И тех двоих бомжей у платформы Крюково я тоже не хотел убивать. Это они хотели и шли за мной, потом гнались, но они плохо умели убивать, а у меня почему-то выходит хорошо. И милиционер. Зачем он сделал это движение пальцами и посмотрел на меня так же, как тот убийца в драповом пальто, и как эти бомжи? Не надо было ему, потому что от этого всё вышло само!..
Боречка еще раз мысленно пересчитал покойников, оставленных им позади. Выходило четыре. Четыре много. Очень много! Четыре больше одного. Когда ты убил одного, - это "так случилось", "так вышло" - ничего не поделаешь!.. Когда четыре, - ты уже убийца, серийный убийца, маньяк... Тут тоже уже ничего поделать нельзя. Свободен, пока посередине между одним и четырьмя. Боречка уже не свободен. Он маньяк. Его прикололи булавкой, как бабочку к листу. Теперь он может быть только этой бабочкой. Как будет бабочка на латыни? Papilio, - точно, бабочка будет "папилио". Теперь Боречка маньяк, серийный убийца - homicida. Бабочка-убийца. Убийца-маньяк, приколотый булавкой к листу. Слова "маньяк" по латыни Боречка не помнил. Он перевел это слово как "одержимый". Боречка теперь такое слово - homicida affectus. Или нет. Так грубо и неверно. Papilio affectus - вот так будет точно,
так верно.
В той, в прошлой жизни Боречка любил латынь. Той жизни он не жалел, а латынь вспоминал теперь и радовался ей, вслушиваясь в слова. Боречка даже надумал проспрягать какой-нибудь "эдакий", латинский глагол, но не вышло. Сначала грамматика не давалась ему - всё вспоминалось не так, всё спотыкалось и путалось, а потом тревога кольнула и подняла Боречку. Он почувствовал, что кто-то идет по вагонам, - идут к нему, за ним. На этот раз всё было очень серьезно - Боречка слышыл это - оставаться в поезде было нельзя!
Боречка не хотел снова убивать, да, может, и не он убъёт, а его... Было немного неловко, от того, что сам он умирать не хочет, а других людей убил. Про это, однако, некогда было думать - надо было бежать, но электричка бешенно мчалась, рассекая зимнюю темень, - не выпрыгнуть на ходу.
Боречка вышел в тамбур, уперся спиной в стенку вагона по ходу движения, растопырил ноги и рванул стопкран. Всё снова вышло у него хорошо. И дверь вагона удалось ему отжать без труда, как будто учился этому.
Боречка выскочил, нырнул под брюхо электрички, вылез с другой стороны и побежал, по колено проваливаясь в снег, - побежал в сторону каких-то жилых огней, которые, ему казалось, были недалеко. Сзади, у остановленного поезда басами залаяли собаки.
- Это уже за мной, - с собаками! - понял Боречка. Он оглянулся. Метрах в двухстах за ним ныряли и выныривали вслед ему две овчарки. Собаки тащили за собой двух милиционеров на поводках. От этой группы отстал еще один милиционер, видимо, старший. Он стоял у поезда, не пытаясь догнать обошедших его подчиненных. Подчиненные тоже не очень старались поспеть за собаками. Слухи про "Хирурга" уже гуляли вовсю, в частности, что маньяк одинаково владеет и холодным, и огнестрельным оружием и вооружен до зубов. Куда спешить двум сержантам срочной службы МВД? Старший крикнул им - слышно было хорошо, как будто он кричал рядом с Боречкой:
--
Отпускайте, собак, блин, отпускайте, он уйдет!
--
Да иди ты!.. - закричал в ответ один из милиционеров. - Он порежет собак! Гад буду, порежет!
--
Стреляй тогда по нему! - закричал старший!
--
Куда я попаду, блин, из этого обреза?
--
Выпустите, придурки, блядь, пару магазинов в его сторону!
Матерясь, преследователи стали стаскивать через голову короткие милицейские автоматы, не выпуская поводков из рук. Это было не слишком удобно. Собаки не слушали команд и продолжали рваться, чтобы исполнить свой собачий долг. Боречка не стал смотреть, как милиционеры справятся со своей неловкостью. Он снова побежал к поселку, удивляясь, почему у него так легко выходит бежать по колено в снегу.
Сзади ударили очереди. Сначала короткие, а потом длинные - просто так, на удачу. Пули свистели то очень далеко, то ближе, то совсем близко, то вовсе свиста пуль не было слышно, только эхо молотило гулкими очередями.
--
Сейчас меня не убъют, - думал Боречка на бегу. - Сейчас нет, а потом? Ночь только началась.
Почему-то Боречка решил, что эта ночь - именно то время, когда его ловят, а он убегает. Это время, отведенное кем-то для того, чтобы поймать и убить Боречку. Боречка придумал, что ему надо дожить до утра и не попастся, - тогда всё образуется. У этой фантазии не было никакого разумного основания, - Боречка знал это, но мало ли у чего нет логики и основания!
Очереди смолкли, потому что Боречка почти уже добежал до поселка, и пули запросто могли залететь в окна домов.
Пули могли залететь в окна. И Боречка тоже подумал про окна. Сначала про чердачные. Можно было найти теплый чердак в четырехэтажных коммунальных домах, темневших на краю поселка, - там и отогреться, подумать, собрать слова. Но не было ничего глупее - там Боречку и заберут, тепленького - кто же не станет искать по теплым чердакам озябшую бабочку-убийцу, которой некуда лететь?
Поселок спал или притворялся, что спит. Боречка прислушался. Нет, не притворялся - спали люди, а автоматные очереди, наверное, им приходилось слышать - эко чудо, автоматные очереди!
Боречка сообразил, что самое надёжное - забраться незамеченным в какой-нибудь из жилых домов. Дома с мезонином подходили лучше всего. Верхние комнаты зимой иногда пустовали - там можно было бы отдохнуть и отогреться. Если дом жилой и придут искать Боречку, то хозяева скажут, что нет никого постороннего, и им поверят, потому что никто не станет прятать маньяка-убийцу. Боречка стал выбирать дом. Петлял по улицам и выбирал, прислушиваясь к одному дому, к другому... Потом, наконец, выбрал. Деревянный ветхий дом с мезонином. Весной вокруг таких домов цветет сирень. Всегда.
***
В окнах первого этажа горел неяркий свет, похоже, настольной лампы или ночника. Окно мезонина было тёмным, слепым - следов жизни не было в нём. Боречка прошел вдоль дома и заглянул во двор. Собаки нет! Вот замечательно! - никто Боречку не облаял, со двора не прогнал. Боречка обошел дом. Внутрення сторона дома, выходящая на огород, освещалась луной. Огород отделялся от соседского участка высоким каменным забором. У соседей за забором была собака, она потявкивала, но не надсаживалась, не разрывалась.
--
Бывают очень умные собаки, - подумал Боречка. - Такие собаки, спокойные, терпеливые, вдумчивые.
Мезонин оказался с балконом. Это совсем хорошо. Во дворе должна быть приставная лестница, так обычно бывает. Так и было. Боречка приставил лестницу к стене рядом с болконом и забрался на балкон, осторожно перевалившись через хлипкое ограждение.
- Сегодня всё удается! - подумал Боречка. - Так не может быть всегда, но, если бы было до утра, всё бы устроилось. Он стал вглядываться в зеркальную темень окна, но внутри ничего нельзя было разглядеть. Разве что...да, впритык к окну стоял письменный стол, а на нем настольная лампа, каких уже давно не продают: стальной грибок с маленькой металлической крашеной шляпкой абажура. От окна тепло не шло, даже самого малого тока тепла не было, не слышал его Боречка - не было за окном никого. Дверь балкона была закрыта изнутри, видимо на обычный шпингалет. Оконные рамы стояли кое-какие, ветхие, прогнившие уже местами. Нетрудно открыть такие окна, даже если никогда не приходилось. Боречка достал нож, пожалев, что нет другого, а придется ковырять рамы этим ножом, которым он дорожит.
Тихо было пока. Милицонеры вошли в посёлок сразу за Боречкой, но, похоже, начали с чердаков четырехэтажных блочных хрущевок, - с чердаков начали, а Боречка туда не пошел! Породистый лай милицейских овчарок доносился издалека - было время, чтобы всё сделать аккуратно. Боречка подрезал оконную раму, сдвинул и вынул стекло. Потом повторил это с внутренней рамой. Потом просунул руку и открыл шпингалет двери на балкон. Дверь не подалась: она разбухала от осенних дождей, потом промерзала от зимних морозов и сварилась льдом в одно-единое с дверной коробкой. Боречка терпеливо острым кончиком ножа выскреб лёд, насколько пролазило лезвие, но дверь всё равно не открывалась. Боречка примерился и просунул голову в окно, там, где он вынул стёкла. Голова прошла, но едва, - чтобы залезть самому надо было раздеться. Боречка снял куртку, осторожно спустил её сквозь окно на пол в комнату, выдохнул и полез. Всё бы ничего, но спиной он, всё-таки, вынес верхнюю часть рамы со стеклом, стекло съехало по его спине на пол и разбилось с характерным звуком. Осколки блестели на полу там, где падал, поделенный оконной рамой на на квадраты, лунный свет. Осколки стекла значили что-то для Боречки, он даже на мгновение замер в оконной раме, но не стал долго оставаться в нелепой и неуместной позе и быстро сполз на пол рядом с письменным столом. Боречка стал осматриваться. Интерьер был узнаваемым, родным. Такое он видел, когда ребёнком его вывозили на дачу. Такой пружинный диван с валиками-подголовниками и большим валиком-спинкой. Он как-то особенно назывался, но Боречка не мог вспомнить как. Деревянная когда-то покрытая бесцветным лаком этажерка для книг с книгами возле дивана и еще одна, тоже с книгами, в углу протв окна. На стенах темнели, тускло поблескивая маслом, картины в деревянных рамах - пейзажи и натюрморты - что-то такое, что Боречка не видел раньше, но такое - узнаваемое... К окну примыкал массивный письменный стол - теперь можно было лучше разглядеть его. Стол был хорошего темного дерева и старый, кое-где с резьбой. На столе лежали дешевые картонные папки для бумаг, такие - с тесёмками. Папки были в работе много лет, местами порваны и из них выглядывали листы, покрытые ровной машинописью. Боречка полюбопытствовал посмотреть, про что там, на листах, и толко пожалел, что темно, как в комнате загорелся свет! Сам собой - тусклая лампочка в черном эбанитовом патроне под потолком выспыхнула, ослепив на мгновение Боречку.
Снизу кто-то стал тяжело подыматься по лестнице, и вдогонку из глубины дома крикнула пожилая женщина:
--
Люба, зачем ты взяла с собой пистолет?
--
Там наверху кто-то есть!
--
Любочка, брось! Ну есть и есть! Закроемся и дверь наверх закроем на замок, и пусть он там сидит. Или ворует твои словари! Да еще надумала пойти с пистолетом, да при твоем счастье, Люба. Тебя же из него и застрелят!
--
Вот бы и хорошо! - проворчала в ответ, остановившись на лестнице, Люба. - Только меня не застрелят, - крикнула она в ответ. - Пистолет не заряжен! У меня патронов к нему нет. И не волнуйся! А я посмотрю!. Сегодня передавали, что на нашей ветке появился убийца-маньяк. Вдруг он?
--
Кому еще быть, Любочка?! - крикнула снизу Вера. - Кого еще тебе смотреть, если патронов нет!..
Боречка забыл, что ножик остался в кармане куртки, а куртка на полу в трёх метрах от него. Он весь был в ощущении человека, той женщины за дверью, он её слышал.
--
Люба большая, дородная, - слышалось ему. Повыше меня, наверное, похожа на Кустодиевскую "Красавицу", только... много старше... уставшая, сильно уставшая она...умная...очень...больная... А пистолет у неё заряжен. Это она так хитрит, смешная женщина...неловкая...сердится... Только стрелять не умеет и не стреляла никогда. А ведь упрямая! - решит- выстрелит.
Дверь открылась. Люба в упор строго смотрела на Боречку, направив в его сторону большой пистолет. Она была такой, какой услышал её Боречка, а из того, что он не услышал, было вот что. Темно-русые волосы были собраны на затылке в крупный узел. И одета была в байковый халат, не то домашний, не то больничный, - не слишком опрятный, доисторический - каких-то древних советских времен. Глаза у Любы чуть-чуть косили. Не сильно, чуть-чуть. Другой бы человек не заметил, но Боречка видел: глаза голубые чуть-чуть косят.
--
Что там у тебя, Люба? - донеслось снизу.
Люба крикнула в темноту лестницы, повернувшись от Боречки вместе с пистолетом:
--
К нам убивец, Вера! Душегуб к нам пожаловал! - И обратившись к Боречке, и уперев в него строгий взгляд спросила угрюмо:
--
Ты же тот убийца, правда? Не ври только! - И оглядев комнату, добавила обречённо. - И стекло разбил. А вставлять некому...
--
Я не буду врать, - ответил Боречка. - И я вставлю стекло. Я умею, у меня руки...ловкие.
--
Нет, тебя застрелить надо, - сказала Люба. - Грех надо взять на себя! Уж, прости!.. Ты уже пять человек убил. И еще пойдешь убивать! - Люба всё, вроде, говорила правильно, но смотрела на Боречку, не мигая и не умея собрать глаза, и говорила плотно сжатым ртом, а глаза ее были совсем без надежды...какие-то...неживые...и она верила, что Боречка - убийца и не боялась его, а так нельзя, убийцу следует бояться, потому что он страшен...убийца...
--
Она больная. Она, сумашедшая, как я, - понял Боречка, но по инерции, по привычке всё уточнять и оставлять в должном порядке, возразил Любе:
--
Не пятерых, - четверых!..
***
- По радио передавали вечером, что пятерых! - настаивала Люба. - Она рассердилась на Боречку. - Женщину на Юго-Западной ты зарезал?
- А вот женщину как раз нет. - обрадовался Боречка, - я мужчин убил. Четверых. Но я не хотел! - добавил Боречка торопливо, надеясь, что что Люба поверит.
- Не врешь?
- Нет.
Люба опустила пистолет в огромный карман халата.
Зачем врут? - спросила она Боречку. - Сказали, "зверски зарезал молодую женщину". - Так ты не мучил её, нет?
- Я - нет! Её другой человек убил, а я его убил. За это. Или, вернее, не за это, а за то что он любит убивать, от него даже запах был такой. Или даже...я не знаю еще, как сказать... А вы много убили, Люба?
Люба наморшила лоб, задумавшись, рот её сжался, и стало видно, что ей никак не вспомнить и не сказать, не ответить.
Из-за двери, из темноты коридора послышался голос Веры, и сама Вера появилась.
- Она стояла всё это время там, на темной лестнице. - догадался Боречка. Вера поразила его. - Какой она была красавицей, когда была молодой!
Вера между тем говорила что-то. Боречка не сразу, с задержкой, потому что сначала смотрел на Веру во все глза, и ничего не слышал.
- У нашей Любочки другая жизнь, - говорила Вера. - Люба на себя руки накладывает. Она себя убивает, а противные врачи ей жить не дают: с того света возвращают и потом долго-долго лечат. Обычно Люба ядами травится, а, вот, теперь, оказывается, и пистолет прикупила.
- Он без патронов, - угрюмо соврала Люба.
Вера улыбнулась:
- Не обманывай нас, ты его стреляться покупала, а без патронов не стреляются. Ты же зануда, Люба. Ты, наверное, просила продать тебе один патрон, а потом купила две обоймы - для верности. Дай мне пистолет.
Люба отдала: ей не хотелось спорить с Верой при госте. Она повернулась к Боречке, улыбнулась ему жестким ртом, улыбнулась краешком рта - больше не получалось:
--
Beretta! Любочка, кажется, он стоит столько же, сколько гонорар за твою немецкую статью плюс зарплата за пол года! Ты не можешь стреляться из чего-нибудь поплоше?
Люба сердилась и не ответила.
Вера нажала большим пальцем кнопочку на рукояти пистолета, ловко подхватила левой рукой вылетевшую обойму, посмотрела на золотые капли патронов, несколько раз передернула затвор, спустила курок, прицелившись в старый диван, улыбнулась Боречке лукаво, и, помахивая полуавтоматическим оружием прославленной итальянской фирмы, стала спускаться вниз.
- Какие красивые, тонкие у Веры руки, - думал Боречка. - Какая странная! Она не молода, очень немолода, а такая лёгкая...ловкая...
--
Пойдем! Иди, иди, убивец! - еще раз позвала Боречку Люба и стала спускаться по лестнице. Боречка очнулся. Он собрался пойти, но вдруг вспомнил... Быстро поднял с полу куртку, пощупал карман - нож был на месте - и поспешил за Любой. Люба не обернулась. Только сказала:
--
Ты нас не режь, пожалуйста, ладно?..
Боречка и не собирался, конечно, но отвечать не стал, - ему не хотелось просто так, зря говорить.
***
Они сидели за столом, на столе стояла маленькая настольная лампа, скорее, ночник. Они молчали. Молчание не было затруднительным, - так просто молчали. Вера закурила. Потом сказала вдруг:
--
Вы с Любкой, как два мотылька у керосиновой лампы.
--
Papilio, - невольно отозвался Боречка.
Люба ойкнула и уронила руки на колени.
--
Вы не удивляйтесь, - поспешила сказать Вера. - Любе недавно сон приснился. И в нем всё на латыни, все подписи. И, конечно, были мотыльки.
--
Бабочки! - Не путай! Во сне я видела бабочек! - поправила Люба. - Страшный сон. Я тогда решила, что к смерти.
--
А что у тебя, Люба, не к смерти?
--
Сны не к смерти снятся другим людям, у которых жизнь нормальная.
Боречка захотел рассказать своё.
--
У меня тоже был такой сон. Как будто я лежу на полу в анатомическом театре. А мои жена и дочь стоят и смотрят на меня. Тоже, как мотыльки. Этот сон точно был к смерти, потому что моя жена умерла, а дочка...дочка...она...я не знаю...не помню...
Боречка замолчал, сбившись. Оказывается, он помнил не весь сон...
--
А латынь? Там тоже была латынь? - спросила Вера.
Латынь? - растерялся Боречка. - Ах, да, я тогда был врачом, хирургом...Наверное...была...латынь... И вот, - снова, оживился Боречка. - У меня был приятель, ну, друг, психоневролог, он тогда мне сказал, что все сны - к смерти. Других не бывает, - мы, люди так, так устроены. Чем больше в повседневной жизни мы убегаем от мыслей о смерти, тем упорнее и грознее эти мысли являются нам по ночам. Он мог это и придумать, - я теперь понимаю, что Василий Егорович очень затейливый человек, - но я запомнил эти его слова. А еще... Еще он мне в тот день дал сто долларов, чтобы я купил цветы и помирился с женой.
--
А ты, конечно, вместо цветов купил большой ножик и стал маньяком. - Люба посмотрела на Боречку с осуждением, потом вдруг не выдержала и прыснула в кулак.
Боречка растерялся, а потом тоже засмеялся, и смелся хорошо, легко, а почему? - Какая разница, почему!
--
Ну, вот мы и развеселились, - довольно констатировала Вера. - Свершилось! Я бы в благодарность отвалила Вам пол царства и Любку в придачу, поскольку, я услышала, Вы вдовец.
--
Ага! - Любку в придачу! Любка замужем! Да и неопрятная я, больная, психопатка, - ему такую не надо! Он же вдовец, свободный мужчина - найдет себе! А Любка будет жить со своим психопатом и психопатовыми детьми, которые по праву называют её мамой!
Боречка счел нужным объясниться:
--
Моя жена умерла, да, но она перед смертью говорила мне, что вернется. И, правда, она приходит ко мне и разговаривает со мной. Редко приходит. Она...она никогда не баловала меня вниманием. Она приходит редко, но я всегда слышу её, только иногда сильно, отчётливо, но чаще - глухо, издалека. Это, наверное, мой бред, но, - Боречка развел руками. - Это то, из чего состоит моя жизнь. Я не хочу, чтобы это прошло, потому что тогда не станет её. Получается, что моя болезнь возвращает её. Но, ведь очень может быть, что это и не бред! Вы, Вера, думаете, что бред?
Вера хотела сказать что-то в ответ, но Люба успела раньше:
--
Конечно бред! Из него-то жизнь и состоит. Так что не переживай, убивец, у тебя всё по-настоящему.
--
Вот что я Вам скажу про бред. - сказала Вера, дождавшись тишина, которая вдруг наступила такая глубокая, что все тихие мерные звуки старого дома стали слышны. - Вот, к примеру. Это очень важный пример, Вы увидите. Скажите, сколько по-Вашему Любочке лет?
--
Я не умею определять возраст, - заволновался Боречка. - Ну, наверное, лет 35-40. Но я так, приблизительно...
--
Зовут нашу Любу - Любовь Андреевна Крамская, она у нас профессор классической филологии и автор учебника латыни для медицинских институтов. Вы ничего не припоминаете, доктор?
--
Как же, я помню, я учился по учебнику Крамской. Но...этого не может быть!.. Он ведь, он издавался еще до Войны. Я помню, этот учебник тяжело было достать, а у моего отца был, кажется сорокового года издания. Нет, но это невозможно!
--
И это говорите Вы? Вы говорите "не может быть, невозможно!"
--
Бред возможен! - вмешалась Люба. - Всегда возможен. Наш бред друг о друге, о нас самих, о мире, о яичнице с колбасой. Вера, мы болтаем, а человек ещё не ел ничего!
Вера спохватилась:
--
Да, правда. Только давай сначала истопим баньку. От нашего гостя сильно пахнет кровью. Грязь, кровь... Затопи, Люба. А, хочешь, я затоплю. Мне не тяжело.
Люба встала и пошла топить баньку. Потом повернулась, сказала:
--
Одно слово, что баня. Так, чулан с печкой. Но кровь смыть можно. На тебе много крови. Это в буквальном смысле. А в переносном - я не знаю. Ты хоть знаешь?
--
Я это очень хочу узнать. - ответил Боречка. - Я хочу знать, кто эти люди, которых я убил.
--
А заодно поинтересуйся, что с твоей дочерью. Дитя, всё-таки!.. - Люба пошла топить баню.
Боречка хотел что-то сказать Вере, перевёл взгляд на неё, но Веры не оказалось на месте. Свет настольной лампы стал меркнуть, меркнуть - погас.
***
Боречка сидел на корточках и глядел в осколки стекла на полу. В стекле отражался лунный свет, слепой лунный свет. Кто-то поднимался по скрипучей лестнице. Встревоженный женский голос глухо прошел сквозь дверь: