Аннотация: Эта редакция частично изменена и существенно продолжена.
Это дождливая островная история о людях, оказавшихся по разным причинам неспособными побеждать и быть хозяевами на родине, которую хватко подмяло под себя алчное бычьё, а поэтому, вынужденных тихо выживать в чужих странах.
События настоящей истории происходят в Англии, в 2000-2001 годах, участники - преимущественно граждане Украины с их горячей "любовью" к своим отечественным слугам "народным", личными переживаниями, шпионскими ухищрениями и неизбежно угасающими, под воздействием времени и расстояния, эмоциональными связями с оставленными близкими и с самой родиной-уродиной.
По сути, в таких странах, как Украина, эта категория потерянных граждан представляет собой отчётливо сформировавшийся многомиллионный социальный слой - "заробЄтчанЊ". Игнорировать такое массовое явление невозможно, ибо большинство этих сограждан по своим качествам ничем не хуже, а порою, и более образованы и порядочны, чем украинские нардепы, президенты и прочая "элита". И они достойны внимания и уважения, хотя бы за ту школу выживания, через которую неизбежно проходят на чужбине.
Я надеюсь, что непатриотичные настроения участников этой истории будут правильно поняты, и трезво сравнимы с официальной национально-патриотической вознёй, истинными мотивами которой являются лишь власть, корысти ради.
Эта история также и о том, что изначально общая планета Земля оказалась гнусно поделена и перегорожена всевозможными политическими, идеологическими и религиозными границами-заморочками с проволочными орнаментами, разделившими людей на союзников и врагов по их гражданству, которое те не выбирают.
О том, что все и всё в этом мире взаимосвязано, что независимо от идеологии и гражданства, у всех людей единая биология.
Мы едины, независимо от национальности и языка, хотя бы в том, что все мы осознанно или неосознанно, в той или иной степени, нуждаемся в понимании, ищем близкого, себе подобного, страдаем от одиночества.
А рядом с нашим видимым материальным миром, вероятно, существуют ещё и другие невидимые тонкие миры, которые также полны живых душ, и они также взаимосвязаны с нами и влияют на нас...
Эта история подобна записке, вложенной в бутылку и запущенной с острова в океан миров и душ...
С искренней надеждой, что бутылку когда-нибудь кто-нибудь выловит, записку прочтут, и мировая взаимосвязь станет прочнее и гармоничней -
Сергей Иванов.
serheo@list.ru
"...An island lost at sea
Another lonely day
no-one here but me
more loneliness
than any man could bear
rescue me before I fall in despair.
I"ll send an SOS to the world
I hope that someone gets my
Message In a Bottle.
I hope that someone gets my...
I hope that someone gets my... " *
*Остров потерянный в море, и ещё один одинокий день. Никого кроме меня, и одиночества больше, чем человек может вынести. Спасите же меня, пока я не впал в отчаяние, я пошлю в этот мир сигнал о спасении, с надеждой, что кто-то получит моё Сообщение В Бутылке. Я надеюсь, что кто-то выловит
мою... Я надеюсь...
("Message In a Bottle" Sting/The Police)
Остров невезения
или
По чём Фунт (Стерлинга) лиха
or
Who"ll Stop The Rain.
Реальность больших перемен я по-настоящему осознал только перед входом в открытую для меня камеру, когда сопровождающий полицейский сделал мне странное предложение: разуться и оставить обувь у входа. При всей их казенной вежливости, резкий металлический звук захлопнувшейся тяжелой двери невольно вызвал у меня чувство неприязни к ним.
Благодаря их служебной заботе я оказался в одноместной камере полицейского участка городка Кроули, что неподалеку от Лондона, графство Саррэй. Мне предоставили весьма благоприятные условия подумать. Пространство, в котором я оказался, ограничивалось площадью не более семи квадратных метров. Окно, через которое ничего не разглядеть сквозь матовое стекло, умывальник, унитаз, жесткое спальное место и глазок видеокамеры в углу под потолком. Монотонный шелест поступающего в камеру кондиционированного воздуха, приглушенные голоса и лязг дверей за пределами камеры.
Еще час назад я был свободен и находился в многолюдном зале международного аэропорта Гэттвик с билетом на самолет авиакомпании Верджин рейса Лондон - Торонто. Билет купил там же, в аэропорту, на свой голландский паспорт, и был полон планов. В аэропорт я прибыл не один. Мой попутчик Владимир также имел паспорт гражданина Голландии (только с именем, украшенным приставкой van, что означало его благородное социальное происхождение и вызывало у меня товарищескую зависть). Теперь же, он, предположительно, находился неподалеку от меня, в этом же полицейском участке; и мне было искренне его жаль. Я испытывал некоторое чувство ответственности и вины за случившееся, но уже ничем не мог ему помочь. Мне следовало обдумать собственное положение.
В коридоре послышался шум. Свеже доставленный очень истерично и нецензурно выражал своё несогласие и нелюбовь к полицейским. Процедура его водворения в камеру сопровождалась особым шумом "борьбы за свободу". Двери камеры всё же захлопнулись, но обувь у буянившего арестанта не отобрали, и спустя несколько секунд, всё пространство временного содержания сотряслось от мощных ударов в дверь. Я понял, почему задержанным предлагают разуться перед входом в камеру.
Этот парень местного британского разлива хотя и был не в меру энергичным и шумным, но все же, он мне понравился... Мощные удары ногой в дверь он сопровождал отчаянно-возмущенным криком-требованием: Let me out, fuck"n bastards!* Его крик и грохот окончательно вернули мои мысли к реальности. Я вдруг почувствовал некую солидарность с совершенно чужим мне человеком, и болезненно осознал собственное поражение, зависимость и несвободу. Возникло желание присоединиться к его одинокому шумноватому бунту и выкрикнуть всё накопившееся. Но я лишь молча, с неким остервенением, стал отжиматься от пола, как делал это когда-то в молодости в камерах армейских гауптвахт. Беспорядочный грохот протеста обрёл устойчивый ритм, который я неосознанно подхватил телодвижениями. А истеричные ругательства в адрес уродов полицейских и системы, придали мне злобной энергии. В своём молчаливом бунте я просопел над полом более сотни раз, чему и сам с удовлетворением удивился. Наконец, обессилив, я вскочил на ноги уже в ином состоянии: физическом, моральном и правовом. Крепло чувство сопричастности и близости с людьми, которых я ещё вчера лишь наблюдал со стороны. Я был пассивным свидетелем того, как первого мая в центре Лондона собирались тысячи чудаков, называвших себя антиглобалистами, анархистами, либералами-демократами, сексульными меньшинами, и шумно проявляли своё недовольство системой. Теперь я был узником этой системы. Меня уже тщательно обыскали, разули, закрыли и обещали продолжение этих процедур.
Тяжело дыша после проделанного упражнения, я ходил по камере под завывания брата по классу и осознавал факт свершённого мною обряда. Это было моё посвящение и приобщение к социально неприемлемой категории the scum**. Так как, до криков и стука в дверь я ещё не созрел в моём новом социальном статусе, то свой бунт проявил нажатием на кнопку вызова. Пару минут спустя окошко моей двери открылось - и вежливый полицейский спросил: чем он может помочь. Я попросил бумагу и ручку. Моя просьба не вызвала удивления, и через несколько минут, он принёс всё, что я просил.
- Enjoy, mate!***
*выпустите меня, ё-ные ублюдки!
**накипь, отбросы, подонки.
***наслаждайся, приятель.
1
Я ехал к этому издалека и долго. Полтора года назад, в начале января 2000 года, я, и ещё пару подобных мне попутчиков, выехали из заснеженного, любимого мне Кракова автобусом до Лондона. Холодная и снежная восточная Европа скоро сменилась унылыми моросящими дождями Запада. Во время коротких остановок в Бельгии и Франции мы вживались в мягкий, влажный климат и более высокие цены. Польские водители автобуса большую часть пути развлекали пассажиров видеофильмами. Почти весь путь по территории Польши они демонстрировали нам длинный и слишком кровавый, исторический фильм "Мечом и огнем", который плохо воспринимался в дорожных условиях и вызывал у меня чувство безнадежности и неприкаянности к настоящему и прошлому Украины. Далее, они безвкусно сменили славянский исторический фильм на голливудские комедии, которые меня никогда не радовали, но укрепляли мысль о глобальной деградации человечества.
К тоннелю во Франции мы добрались в середине дня. Перед тем, как доставить нас к пункту паспортного контроля, водители припарковали автобус на просторной автостоянке и предоставили пассажирам время для посещения французских дорожных услуг. Там был огромный супермаркет, где можно было найти качественные санитарные удобства, а так же продовольственные и промышленные товары.
О паспортном контроле со стороны французов нечего сказать, его фактически не было. Однако, подъехав к пункту британскому, нетрудно было заметить озадаченность многих польских пассажиров. Сопровождавшая нас пани серьёзно инструктировала пассажиров о предстоящих процедурах.
Всем было предложено выйти из автобуса и пройти в небольшое застеклённое помещение, разделённое посередине условной линией государственной границы. Не было лишь натасканных на туристов овчарок, в общем, контроль был организован в духе "что вам надо на нашем острове?"
Моё прохождение на британскую территорию контролировала и оформляла мелкая, неопределённого возраста мадам, улыбчивая вежливость которой меня совсем не грела, скорее настораживала. Моего паспорта с британской студенческой визой в нём и подтверждения таковой её компьютером, оказалось недостаточно. Спросила, в какой колледж я собрался, и где таковой находится. Я не удивлялся её служебному рвению, так как уже заметил, что на других подобных пунктах некоторых польских гостей тщательно допросили и почему-то завернули на французскую сторону. Мои ответы её не удовлетворили, и она пожелала взглянуть на приглашение колледжа. Изучив таковое, она с нескрываемым удовольствием обнаружила, что меня пригласили лишь на пару недель. Из допуcтимых моей визой шести месяцев, мадам определила мне срок пребывания на острове лишь в один месяц, о чём влепила в паспорт трудно исправимую печать. Однако, меня всё же пропустили, и я перешёл на другую сторону, неся в себе чувство вины нежеланного гостя и дискомфорта носителя украинского паспорта.
Не успел я полностью осознать последствия этой негостеприимной формальности, как заметил свою попутчицу смущённую и увязнувшую в затянувшейся беседе с миграционным чиновником. Соучаствовать я мог лишь на расстоянии, и понял только то, что её по каким-то причинам не пропустили. Она потерянно присоединилась к группке польских отказников.
Помочь я ей ничем не мог. Как только появилась возможность, спросил у польской пани проводницы о перспективах в отношении отказников. Она очень успокоила меня, поведав о традиционных заморочках, чинимых британскими миграционными чиновниками. В общем, предполагалась необходимость подтверждения факта приглашения гостя, и в случае положительного ответа на запрос, пришельцу позволят посетить королевство. Пассажиров, успешно прошедших контроль, призвали занять свои места в приопустевшем автобусе, чтобы поскорее отъехать от этого пункта и освободить место для прибывающего транспорта. На месте моей попутчицы осталась её сумка, а в памяти, её длинная, грустная история неудавшейся попытки выживания в мелком украинском бизнесе. Вопросы о том, что она предпримет, если её так и не пропустят, и как мы найдём друг друга, если всё же пустят, отвлекли моё внимание от внешних наблюдений. Польские пассажиры были так же озадачены потерей коллег, но они обсуждали эту проблему между собой на своём щебечущем языке и, насколько я понял, имели какое-то представление о перспективах. Им было гораздо легче.
А тем временем, наш автобус пристроился к автомобильной очереди, заползающей на платформы, уходящие в пасть тоннеля.
Заполненные автотранспортом платформы, поволокли в закрытом, освещённом и вентилируемом пространстве. Насколько я мог догадываться, нас перемещали под проливом Ла-Манш на рельсах, каким-то электровозом. Закрытое пространство усугубляло чувство беспокойства, ибо с подводной лодки никуда не денешься, и даже бутылку с запиской и надеждой не выбросишь.
Изучив свою паспортину, я обнаружил в нём появившийся, неразборчиво втиснутый штамп, позволяющий мне работать в Великобритании до 20 часов в неделю.
Остановку состава у берега острова все восприняли как достижение какой-то цели. Выехав на свет божий, все вздохнули с облегчением.
Дальнейшее движение автобуса продолжалось по левой стороне дороги, но это не смущало наших польских водителей. Ожидаемого британского дождя или густого тумана не было, солнца тоже. Стояла пасмурная январская погода, которая соответствует нашему ноябрю. Автодорога и автомобили, в сравнении с немецкими и бельгийскими, показались мне поскромнее, появилось ощущение, что мы попали в мрачное королевство, отстающее в своём левостороннем движении от соседнего континента лет на пять. Дорожные указатели, на более доступном мне английском языке, оповещали о населённых пунктах, среди которых я знал только Лондон. Одинокие фермерские хозяйства со строениями из серого камня имели вид объектов очень частной собственности уважительного возраста. Границы хозяйств убедительно чётко обозначены полосой густорастущего кустарника или проволочной оградой. Людей не видно, словно их давно заменили духи, которые продолжали заботиться о живых, пасущихся овцах и коровах. Радует глаз лишь сочная, на удивление зелёная для января месяца, трава. Кроме редких заправочных станций, никакого иного придорожного сервиса или намёка на гостеприимство. Автомобили с иностранными номерами - редкость, признак того, что индустрия туризма на острове переживает сезон печали. В общем, складывалась картина заторможенности, серости и затхлости. Не скажу, что на меня эта атмосфера подействовала угнетающе, скорее успокаивающе.
Ближе к Лондону движение оживилось, серых невзрачных строений больше, зелёных лугов меньше. На уличных дорогах пригорода нашему автобусу стало тесно. Вынужденно замедленная езда позволяла разглядеть улицы и прохожих. Кварталы старых строений из тёмного кирпича, конторы и лавки мелкого бизнеса с незатейливой рекламой, очень напоминали мне Бруклин. Но на этих более тесных и старых улицах наблюдался иной, не американский ритм и настроение. Так мне показалось из автобуса, в моём состоянии.
Центральная часть Лондона вокруг вокзала Виктория отличалась от жилых кварталов окраин. Здесь, помпезная архитектура и уличный ритм вполне соответствовали старой имперской столице. Но общая атмосфера всё же отличалась некой манерной отсталостью от Европы и Америки.
Наш польский автобус прибыл на вокзал Виктория, но припарковался и высадил нас не на автобусном терминале, а в укромном месте между железнодорожным и автобусным вокзалами. Нетрудно было заметить суету среди встречающих и догадаться о регулярных, мелких контрабандных передачах-доставках.
Не имея ни пенса местных денег, мы отыскали ближайший обменный пункт. За сотню американских долларов каждый получил всего по 57 местных фунтов. Перейдя на железнодорожный вокзал, с намерением оставить там сумки, мы оказались в большом торговом пассаже, отыскать в котором камеру хранения не так просто. Поднялись эскалатором на второй этаж и среагировали на указатель к Мак Дональдс. Нужно было оглядеться и собраться с мыслями. Мой попутчик и потенциальный одноклассник по колледжу, остался за столиком, а я отправился за стандартными порциями американского массового питания.
Эта вокзальная кормушка - место очень людное, и наблюдение за окружающими давало некоторое представление о том, куда мы приехали. Потребив продукт и сосредоточившись на первоочередных задачах, мы отправились к камере хранения, где за одну большую ячейку для двух наших сумок, пришлось скормить автомату пять фунтов. Спустившись в основной зал, я ознакомился с телефонами, они требовали монеты или карточки телефонной компании. Пришлось купить карточку. Там же я получил консультацию о разновидностях местных телефонных компаниях, о их телефонах и карточках. Мне продали за пять фунтов карточку, которая наиболее широко применима. Получив какие-то советы, я с благодарностью отметил терпимость и вежливость всех, кого я о чём-либо спрашивал.
Телефон, после набора лондонского номера, издал сигналы вызова, но не привычные продолжительные гудки, а короткие, прерывистые. Я воспринял это как островную шутку-заморочку для гостей.
На прерывистые звонки ответила жена нашего приятеля, сообщила о его отсутствии, но дала его мобильный телефон. Этот телефон ответил, и я мог слышать не только нужного мне человека, но и шум питейного заведения. Он коротко пояснил суть мужского мероприятия, в котором он сейчас очень занят, и назвал станцию метро, где готов нас встретить.
Если бы мы обратили своё внимание на адрес колледжа, которому мы оплатили своё обучение и проживание, то кто-нибудь подсказал бы нам, что это совсем недалеко от станции Виктория. Однако, упомянутый земляком паб, шум которого я отчётливо расслышал, уже увлёк нас в иное направление.
Замешкавшись в центральном зале вокзала в поисках выхода к станции метро, мы оказались объектом внимания пышнотелой цыганки. Она деловито приблизилась к нам и не попросила, а настоятельно посоветовала дать ей пару фунтов.
Я уже начал осознавать, что полученные мною 57 фунтов за сто долларов, это ничто в условиях Лондона. Зрело подозрение, что это далеко не последний британский сюрприз, заготовленный для прибывающих сюда гостей. Своим обращением мадам затронула больную тему.
- Честно говоря, мне не нравится ваша идея, мадам, - ответил я ей.
- Тогда дай хотя бы фунт!
- Скажи, пожалуйста, почему я должен дать тебе фунт, а не ты мне?
- Потому что у тебя есть деньги, ты мафия, - уверенно заявила она, - вон какая цепь у тебя на шее.
Это была забытая серебряная цепь, сделанная приятелем в ювелирной мастерской и подаренная мне перед отъездом, с просьбой выяснить, как его грубоватое ювелирное изделие оценится в краю далеком.
Её уверенное заявление о моих мафиозных возможностях сконфузило меня. Первой мыслью было снять и отдать ей эту цепь. Приятель стоял рядом и посмеивался над нашими дебатами об отмывании двух фунтов. К нему она не приставала и не просила подать ей.
- Извини дорогая, ты меня с кем-то путаешь. Спроси своих пару фунтов у кого-нибудь другого, вокруг полно народу.
Не дождавшись её реакции на мой отказ, и не желая продолжать этот дурацкий разговор, я поспешил удалиться, но вдогонку снова услышал от неё что-то о мафии. Мой попутчик стал называть меня цыганским бароном, а меня понесло в больную тему о мафиозно-бюрократической форме государственного правления в Украине и своей абсолютной непричастности, неудачности, неприкаянности...
Мы вышли на улицу в противоположную сторону от станции метро и даже запамятовали, куда вообще направлялись. Среди пешеходов я заметил неторопливо гуляющих двух бобиков, то бишь, местных полицейских. Эти должны всё знать, - подумал я. Один из них оказался не очень, но всё же чёрным. Я обратился к ним, и молодой, улыбчивый, чёрный полицейский охотно отозвался.
- Не подскажите, где здесь ближайшая станция метро?
- Противоположный выход из вокзала, - показал он направление.
- А вы не знаете, где находится Волтомстоу центр?
- Да, знаю. Вы как раз отсюда сможете по линии метро Виктория, в восточном направлении, без пересадок доехать до этой станции, она конечная.
- А пешком туда добраться можно?
Мой вопрос развеселил их.
- Нет, это слишком далеко для пешего перехода. Откуда вы?
- Из Украины, - коротко и не очень охотно ответил я.
- Ага! Динамо Киев? - весело отреагировали оба полицейских. - Как давно вы в Лондоне?
- Часа три, как пересекли канал.
- Добро пожаловать в Соединенное Королевство! - пожелал нам дружелюбный бобик, и снова указал, как пройти к станции метро.
Спустившись в неглубокое метро, вспомнили о другой станции, где нас обещал встретить земляк. Отыскали на карте нужную линию, станцию и обратились в кассу. Там я просто назвал станцию, и мне ответили, сколько это стоит. Билетики в виде бумажных карточек с магнитной полосой оценивались по два с чем-то фунта. Машинально переводя эти суммы в украинские денежные единицы, мы получали опустошительные для нас результаты.
Взглянув, как другие пользуются этими карточками при прохождении к поездам, мы также вставили свои карточки в щели пропускного турникета, прошли сквозь и получили карточки на другой стороне турникета. Процедура показалась нам странной, как и многое другое.
Было время окончания рабочего дня, народу много. Вагон почти полный, мягкие сидения по-домашнему оббиты цветной мебельной тканью, я, шутя, подумал, что мы попали в вагон для голубых. Огляделся, большинство сидящих уткнулись в газеты, в общем-то, обычные люди, но внешне все и всё отличалось от киевского метрополитена. Я сосредоточился на карте маршрута.
При выходе из станции метро нам снова понадобились наши проездные карточки, что вновь удивило нас. Мы совершенно случайно сохранили их, и очередная коварная островная шутка над нами не удалась. Мы смогли выйти из подземелья, применив свои карточки при проходе через турникет. Только в этот раз они исчезли в машине пропуска. Оплаченный проезд осуществлён, транспортная услуга по этим билетам оказана.
На улице снова воспользовались телефонной карточкой. Из короткого разговора я понял, что звонки на мобильный телефон быстро съедают денежное содержание телефонной карточки и то, что мы вышли не на той остановке.
На той же ошибочной станции метро мы снова купили билеты до нужной остановки, и проехали туда, невольно привыкая к тому, что один английский фунт это не 8,5 украинских гривен, а сумма, за которую едва можно проехать одну остановку.
Ожидавший нас товарищ повёл нас в паб, на ходу поясняя, что они с коллегами по работе отмечают чей-то день рождения. Обещал поговорить обо всём там, за пивом.
Компания оказалась человек в десять. Строители разной национальности, подпитые, шумные. Нас познакомили. Я частично не расслышал, и тут же забыл, кого как звать. Перед нами поставили по пинте пива, и пожелали услышать о наших впечатлениях. Говорить о чём-то серьёзном не позволял шум. Я уткнулся в бокал, думая, как Наталья теперь сможет отыскать нас, если её пропустят, и она приедет в Лондон. Среди ребят был их бригадир шотландского разлива. Задав мне какие-то залитые пивом вопросы о футболе, и получив понятные ему ответы, он удивился. Требовательно просил своих русско-литовско-украинских подчинённых объяснить ему, почему это я разговариваю, если только сегодня приехал в страну.
Прошло более часа. Мы отяжелели от выпитого, и прспособились к многоязычному, беспорядочному и шумному разговору ни о чем. Наш земляк чудом услышал свой мобильный телефон. Ответил и передал трубку мне. Это была наша потерянная Наталья, звонила она с автовокзала Виктория.
Мне пришлось оставить тёплую компанию и снова нырнуть в лондонское метро. Как добраться до вокзала я уже знал. Связи с ней у меня не было, и я пришёл на то место, куда нас доставил польский автобус. Однако там её не оказалось. На автовокзале в секции билетных касс и зала ожидания тоже не нашёл её. Позвонил на тот же мобильный в паб, с надеждой восстановить связь с потерянной. Но меня не слышали, включился автоответчик и я, на всякий случай, сообщил, где нахожусь. Подкормленный фунтом телефон-автомат, рассоединил меня, не позволив дать подробных инструкций. Я повесил трубку и голову. При выходе из вокзала меня окликнул бродяга, контролировавший центральный вход-выход, и попросил мелочь. Я отозвался, но стал рассказывать ему о своей проблеме. Тот показал мне на другую сторону улицы, куда якобы, приходят рейсовые автобусы и где следует встречать прибывающих. Я об этом месте не знал. Он снова спросил мелочь. Я взглянул в указанное им направление. Наталья уже заметила меня, и махала мне рукой. Довольный бродяга получил от меня своё, и пожелал мне удачи. Мне показалось, что в этом большом, чужом городе у меня появляются друзья.
Мы ехали под Лондоном в полупустом вагоне метро, Наталья не спрашивала, куда я везу её, а всё рассказывала о своих приключениях. Телефон, по которому она нас нашла, она узнала дома, куда звонила и просила всех связаться с родственниками сидящего в пабе и дать его номер мобильного...
Я, притомлённый дорожными переживаниями, хлопотами и пивом, едва воспринимал её рассказ, безвольно плыл по течению маршрута, созерцая захламлённый газетами и рекламой вагон и одиноких сонных пассажиров.
В пабе нас встретили только двое, вся компания уже разъехалась по домам. От пива гостья отказалась. Виктор предложил ехать к нему. Выбирая маршрут, он нетрезво посчитал, что наши совместные расходы на метро будут не менее стоимости такси. Первый же таксист согласился, но назвал сумму, значительно превышающую наши ожидания. Нам было безразлично. В пути я о чём-то говорил с таксистом. Он тоже был гостем, о чём его выдавал неискоренимый акцент.
В арендованной половине дома нас встретила жена с детьми. Те же разговоры о пережитом, продолжались теперь на кухне, с привезённым нами коньяком. Спать разошлись поздно, но я как обычно, в новой обстановке
не мог уснуть, долго лежал с закрытыми глазами и сортировал переполнявшие меня картинки впечатлений. Чтобы как-то отвлечься, я достал из сумки своё радио и переключился на переполненный музыкой местный эфир. Здесь я обнаружил много знакомого мне, это успокоило, и скоро усыпило меня.
Утро, суббота. Британская форма электрической розетки не позволяла мне пристроиться и подзарядить аккумуляторы, меня это уже не удивило. Виктор уже уехал на какую-то работу. Я мысленно представил себя на его месте и честно признал, что мне такой режим не под силу. Его жена собиралась на рынок. Мы вызвались составить ей компанию. Рыночная улица находилась в квартале от их дома, на этой же улице был большой супермаркет Sainsbury"s и масса прочих торговых точек и услуг. Кроме продуктовых закупок ей надо было что-то выяснить в китайской лавке-аптеке, и я принял в этом участие. Вся лавка, заставленная пузырьками с зельем, представляла собой рекламу экзотических чудо методов лечения, рассчитанную на любопытство и легковерие западного обывателя. От контор, расплодившихся у нас нетрадиционных врачевателей, эта лавочка отличалась лишь обилием улыбок и вежливостью китайских кукол в белых халатах.
Я перевёл им, что сыпь у ребенка только усугубилась и применение проданной ими мази, вызывает опасение. Как я и ожидал, нам вежливо рекомендовали временно приостановить, уменьшить дозу, подождать какое-то время, надеяться на лучшее... Я лишь механически переводил весь этот вежливый коммерческий бред, замаскированный в форму китайской народной медицины, а хотелось мне сказать китайским шарлатанам, чтобы они взяли обратно свою сомнительную мазь и вернули деньги. Мы вышли оттуда ни с чем. Я высказал своё мнение. Мне сделали замечание о моей пролетарской прямоте и нетерпимости. Я неохотно согласился, что ломиться в первый же день в чужой, китайский монастырь со своим акцентом и рецептом - дело пустое. Мы зашли на экскурсию в супермаркет и среди выставленных сухих, красных вин я предложил поддержать болгарских виноделов.
После завтрака с болгарским вином, мы решили выбраться в центр. Как нам рекомендовали, мы купили каждый себе суточный проездной билет на три зоны. И той же линией метро Виктория вернулись в центр, и вышли на станции Оксфорд круг. В субботу днем Оксфорд Стрит переполнена людом, делающим покупки и просто гуляющим по магазинам. Получив от кого-то правильное направление, мы прошли квартал и нашли Мortimer Street-76, где и находился пригласивший нас колледж Saint George International. Как и предполагалось, колледж в субботу не работал, дверь закрыта, на звонок никто не ответил. До понедельника можно гулять.
Экскурсия по магазинам только усугубила наше чувство неплатежеспособности и национальной неприкаянности. Мне хотелось позвонить в посольство Украины и сказать всё, что я думал о тех, кто заправлял этой всячески изнасилованной горе-страной. Но Наталья советовала мне позвонить в город Уортинг, хозяевам дома, где колледж арендовал для неё комнату. На мой звонок приветливо ответила женщина и охотно выразила готовность встретить и принять студентку-квартирантку. Договорились о её сегодняшнем, вечернем прибытии.
Уортинг находился на юге, графство Западный Сассекс, на побережье канала, неподалеку от города Брайтон. Поезда в этом направлении отправлялись с известного нам вокзала Виктория. Мы проводили Наталью и договорились поддерживать связь через адрес и телефон земляков, у которых сегодня ночевали.
Это был наш второй день в чужой стране, и нам приходилось постоянно пользоваться уличными телефонами, которые сжирали деньги не менее чем метро. Нам следовало бы, как первый шаг, купить, пусть самый простой, подержанный, но функционирующий мобильный телефон, это бы ощутимо содействало нашему выживанию.
Начинать поиски в чужой стране, не имея ни постоянного адреса, ни телефона, это как рыба об лёд и деньги на ветер. Если сложить все фунты, которые мы бестолково скормили в уличные телефоны-автоматы за первые два дня, то уже на эти деньги можно было в эту же субботу купить мобильный телефон где-нибудь на рынке Ливерпуль-стрит. Это не только сократило бы наши расходы на связь, а и позволило бы находиться в постоянной связи и продвинуться в своих поисках.
Новые коммуникационные технологии, доступные пользователю с любым достатком, это большое благо для людей, пребывающих в состоянии неустроенности (БОМЖ, гражданин Украины в Евросоюзе и т.п. жизненные ситуации), но пытающихся как-то самоопределиться.
Имея при себе рабочий телефон, пусть даже без достаточного баланса для звонков, уже можно оставлять свой номер во всевозможных объявлениях и агенствах, и надеяться на реальный шанс быть приглашённым в социально активную жизнь. Это гораздо доступнее, чем арендовать постоянное жилье и обеспечить себе постоянный почтовый адрес и домашний телефон. И много удобнее, чем договариваться с кем-то о возможности использовать для связи чей-то адрес и телефон.
К мобильному телефону следует добавить еще более доступное средство - Интернет, позволяющий вам иметь личный электронный адрес. Это особенно эффективно в условиях страны, где во многих кафе, гостиницах и библиотеках можно легко найти подключенный компьютер и проверить свою почту.
2
В понедельник утром мы влились в массовый поток трудового люда. Честно намереваясь купить суточные проездные за обычные 4,60, мы узнали, что за эту цену такие билеты продаются только после девяти часов, а пока время повышенного спроса на транспорт, цена на фунт дороже. Посетовав на эту новость, мы согласились, и оказались в переполненном вагоне метро.
В колледже мы предъявили свои приглашения секретарю, и она быстро отыскала нас в списках зачисленных. Другой сотрудник провел нас в полупустой класс и разъяснил вступительные правила, предполагающие тест для определения уровня знаний английского языка.
Нас оставили за столом, озадаченных разнообразными грамматическими заморочками. Мне было трудно перестроиться и сосредоточиться на этих школьных задачках, однако пришлось выполнить формальность.
Наш экзаменатор бегло просмотрел наши работы, и определил, в какие классы нас следует направить. Поторговавшись с экзаменатором, сошлись на том, что нам лучше ходить в один класс. Получив имя преподавателя и номер аудитории, я перешёл к вопросу о нашем поселении. Оказалось, что ведавший этими вопросами человек, будет позднее, и мы сможем повидать его на следующей переменке.
Состав учащихся в нашем классе представлял многие национальности и разные возрасты. Немалую группу составляли азиаты. Сначала я не видел и не слышал никакой разницы между китайцами, корейцами и японцами, и мне показалось, что нас определили в китайскую группу. В этот же день приступил к обучению в нашей группе парень из Финляндии, и таким образом, мы поправили баланс в пользу Европы, присоединившись к немке, французу и швейцару. Преподавателем на первом уроке оказалась молодая индуска британского происхождения.
При формальном знакомстве с нами она заметила, что до кризиса 1998 года, в их школе преобладали студенты из России и Украины и наше появление она рассматривает, как симптом экономического выздоровления.
Мне пришлось объяснить ей, что наше появление здесь, скорее признак усугубления кризиса в наших странах и в ближайшие пару лет оздоровления ожидать не следует.
Наша тема об экономической ситуации привлекла внимание всей группы, мне пришлось отвечать на их вопросы. Особенно всех поразил мой доклад о девальвации национальной денежной единицы России и Украины и последствиях для населения. Японцы и корейцы тоже просепелявили о своих экономических бедах. Вопросы представителей Евросоюза отличались своим наивным представлением о нормах социальной защиты населения. Училка полушутя предположила, что ближайшие годы украинского неблагополучия я, вероятно, пересижу на их острове.
Управляющий колледжем, джентельмен среднего возраста с финской фамилией, определяя для нас место проживания, заметил, что ожидал нашего появления в пятницу. Я не стал объяснять ему, где и чем мы были заняты в пятницу, получив от него адрес-маршрут, мы удалились.
С расположением нашего временного жилья нам не повезло. Нам надо было проехать центральной линией метро до станции Вонстэд (Wanstead), которая находилась в четвертой зоне Лондона. Такое расстояние предполагало существенные затраты времени и денег, и ставило под угрозу наше посещение школы.
Так и оказалось, мы добирались около часа, и вышли в тихом, жилом районе. Через дорогу от станции метро красовался старый паб с названием, как и у нашего колледжа - Георг. Однако, выданный нам маршрут, предписывал нам противоположное направление. Большой двухэтажный дом номер 7 на улице Грин-лайн оказался неподалёку от метро и паба.
На наш звонок вышла женщина круглой формы, неопределённого возраста. Она с полуслова поняла от кого мы, и, молча, провела нас на второй этаж, где указала на две комнаты, приготовленные для нас. Вручила нам ключи, и коротко сообщила о времени завтрака и ужина, оговоренных в условиях нашего проживания. Оставив нас, она вернулась на первый этаж.
Мы осмотрели второй этаж дома и определили это, как семейную гостиницу из пяти комнат с общей ванной и туалетом. Других гостей мы пока не заметили. Решили выйти и прогуляться вокруг.
В этом районе было всё необходимое для тихого, благополучного проживания. Станция метро центральной линии, два паба, отделения нескольких банков и сеть мелких магазинов, ресторанов и закусочных. Это оказалось не очень далеко от Волтомстоу, где мы останавливались у земляков. Но проехать туда можно было только автобусом, извилистым маршрутом. Кроме прочего, мы нашли там агенство по трудоустройству и посетили его.
Секретарь, выслушав наши вопросы, провела нас в кабинет и передала сухой мадам, которая может помочь нам. Узнав о нашей готовности трудиться, она без энтузиазма, думая о чем-то своём, попросила показать ей документы. Изучив наши паспорта, она поведала нам, что обычно их агенство сотрудничает с промышленными предприятиями и складами, которые регулярно нуждаются в дополнительных, временных работниках, за которыми и обращаются в их агенство. Однако, она не уверена, что подобная неквалифицированная и низкооплачиваемая работа подойдёт нам. Это замечание мне особенно понравилось, и я про себя отметил её проницательность. Кроме того, продолжала она, на данный период их агенство пока ещё не перезаключило договор с партнёрами на этот год, и ситуация с услугами по трудоустройству прояснится лишь в феврале, а пока вся страна фактически пребывает в состоянии после праздничного похмелья. Вручила нам свою визитную карточку и пожелала удачи, дав понять, что разговор окончен.
Обсуждая полученную информацию, мы как-то неосознанно перешли на соседнюю улицу и оказались в просторном пабе.
Дежуривший за стойкой парень, поинтересовался чего нам подать. Наименования пива нам ничего не говорили. Нас поняли и предложили опробовать ассортимент. Налив в несколько бокалов понемногу различных сортов, он оставил нас решать задачу. Вернулись мы к нему просвещённые в пивном вопросе и с определённым заказом.
На стене, над пивной стойкой висел огромный портрет короля Георга, очень похожего на царя Николая Второго. Весь интерьер воспроизводил атмосферу века девятнадцатого. Мебель и стены - дерево темного цвета, полки книжных шкафов заполнены старыми книгами, деревянная лестница вела на второй этаж, где также было какое-то пространство для посетителей. Нам поднесли пиво, и мы приступили к анализу текущей ситуации.
На ближайшие две недели мы были обеспечены жильем, питанием и визой на месяц. За этот короткий благоприятный период надо было что-то предпринять и плавно влиться в жизнь острова. Конкретных предложений не поступило, мы заказали ещё по пинте и убили время до ужина.
Вернувшись домой, мы встретили там хозяина, хлопотавшего на кухне. Познакомились. Этот оказался разговорчивей, чем его жена. От него мы узнали, что благодаря их семейному гостиничному бизнесу, он имеет свое непоколебимое представление об иностранцах и их пагубном влиянии на остров. В его доме когда-то проживал даже украинец, который, пришёлся ему по душе. Он запомнил его имя и название украинского деликатеса, которым тот угощал его. Слово сало он произнес с таким мощным ударением на окончание, что мы не сразу поняли, о чём он говорит. Однако, при всех его добрых впечатлениях об украинском постояльце и его национальном продукте питания, сам факт засилия иностранцев возмущал его.
К fuck"n foreigners* *ё...е иностранцы он в первую очередь, причислял шотландцев, которые по-английски нормально говорить не могут, валлийцев, которые все с рождения страдают умственной отсталостью, и фанатичных католиков-террористов ирландцев.
Несмотря на его воинствующее отношение к иностранцам, мы - двое из Украины, его постояльцы, были восприняты им, как вполне терпимое явление. Он с удовольствием отметил ослабление Киевского Динамо, попавшего в одну группу с Ливерпулем, и снисходительно признал этот украинский клуб как футбольный. Он даже поинтересовался, будем ли мы продолжать свою учёбу, то есть проживать у него, или ограничимся двумя неделями?
От него мы также узнали, что сейчас в его доме проживают командированный доктор из Глазго и студентка из Испании, которые появятся позднее.
Накрыв для нас стол, он ушёл в свою комнату с большим телевизором, следить за национальными спортивными событиями.
Наша зависимость от общественного транспорта вынудила нас купить недельные проездные билеты за 26 фунтов. По утрам мы спускались в метро, заполнявшееся людьми, спешащими на службу, и, как многие, ехали в центр до станции Оксфорд круг. Назвать их несчастными по их виду нельзя, внешне они выглядели благополучнее, чем пассажиры киевского метро. Но автоматизм, с которым они входили в вагоны, отгораживались газетами во время пути и выходили на нужной стации, вызывал у меня глубокую подземную грусть. Это настроение усугублялось звуками механического голоса, объявляющего названия станций и постоянными напоминаниями при открывании дверей вагонов. Mind the gap. Mind the gap. Mind the gap.*
*осторожно, пространство! (между вагонами и перроном)
Во второй половине дня, особенно в центре Лондона, обстановка в метро становилась человечней. Появлялись подземные музыканты, туристы и прочие бездельники, заблудившиеся в пространстве, запутавшиеся в национальностях и дезориентированные сексуально. Африканские линзово голубоглазые блондины, полу женские мужички, демонстративно взаимно ласковые парочки лесбиянок и уткнувшиеся в газеты клерки.
Еще при спуске на эскалаторе мы обратили внимание на мужика уважительного возраста с фигурой любителя пива. Его мужицкая, плохо выбритая физиономия была вульгарно и неумело украшена косметикой, на плече висела женская, дешёвая сумочка. Сойдя на перрон, мы прошли с ним к одному направлению поездов. Совершенно неженственный дядя неуклюже шагал в неудобных женских туфельках на каблучках и очень нуждался в кавалере, который поддерживал бы его под руку. Оно было отчаянно одиноко. Тесноватая в талии, короткая юбка из кожзаменителя и чёрные, уже повреждённые, колготы, подчёркивающие мощные мужские ноги, неустойчивая походка. Всё отчаянно кричало о потерянности и одиночестве. Субъект, похоже, незадолго перед выходом из дома решил попробовать эту жизнь по-женски, и получалось это у него неуклюже. На мой первый взгляд, он нуждался в помощи.
Представляя его в Киевском метрополитене, я предвидел брезгливо-презрительное внимание правильного большинства, возможно, оскорбительные выкрики-замечания и, наконец, неизбежное задержание, как нарушителя общественного порядка, с традиционными избиениями и унижениями в милицейском участке.
Здесь на него никто не обращал внимания, его замечали только туристы, которые видели в нем некую местную национальную особенность.
Особенность в этом случае заключалась не в странном выходе дезориентированного мужика, а в том, что в этом городе он может свободно позволить себе такой эксперимент-поиск, в терпимости и тактичности окружающих его сограждан.
Молодёжная цыганская бригада с баяном, медленно и шумно прошествовала вдоль вагона, выпрашивая у пассажиров мелочь. Некоторые что-то давали, большинство не видели и не слышали их. Попрошайничество иногда перерастало в наглое требование, но и на это никто никак не реагировал, во всяком случае, внешне.
Дядька в короткой юбке был свой человек в этом вагоне. Цыганский ансамбль песни и пляски - незваные чужаки, которых тактично терпели.
На занятиях языка мы проводили все меньше времени. Моего земляка, как неуспевающего, перевели в другой класс, а в мой класс постоянно поступали новые
азиаты, язык которым давался с трудом, и проблемы у нас с ними были совершенно разные. На мой педагогический взгляд, не следовало бы обучать китайцев, японцев и корейцев в одной группе с европейцами, так как у азиатов свои, труднопреодолимые сложности произношения многих звуков чужого им языка, и с ними надо работать отдельно. Нам же, от этих уроков нужно было лишь интенсивное, по возможности интересное, общение, учительская корректировка и пополнение словарного запаса. Разговоры с азиатами требовали особого режима, ибо понимание их, требовало от собеседника повышенного внимания и терпения.
Приятельские разговоры с молодой немкой, французом и швейцаром носили поверхностный приятельский характер и не требовали ежедневной регулярности. Не имело смысла посвящать их в свои поиски и впечатления, а также интересоваться их планами. Мы были выходцами из различных социальных условий, по-разному воспринимали законы и понятия о справедливости и выживании. Это были по-своему наивные ребята. Финский рослый парень отличался нездоровым рвением в изучении языка и ощутимой настороженностью ко мне. Я объяснял его прохладное отношение к себе историей Российско-Финских отношений и не делал каких-либо шагов навстречу. Не знаю, как воспринимали меня азиаты, но эти девушки, трудно определяемого возраста, всегда приветствовали меня с уважительными поклонами и приветливыми улыбками. Более того, мои шутки-замечания о британских капканах, повсюду расставленных для иностранцев, неизменно вызывали у них дружный смех и одобрение. Учителя тактично замечали, что мои представления о стране пока еще поверхностны и типичны для большинства иностранцев. Заверяли меня, что при более тщательном ознакомлении с их традициями, моё отношение изменится. Появляясь на уроке после одно, двух дневного отсутствия, индусская учительница всегда спрашивала, где я пропадал, и что интересного могу рассказать группе. Я щедро делился интересными, на мой взгляд, фразами, почерпнутыми из случайных бесед в пабах. Намекал на преимущества изучения языка в условиях реальной жизни и тоскливость надуманных школьных игр-упражнений, которыми иногда заполнялись уроки. Однако, я понимал, что это их работа, к тому же непыльная, и на эти школьные услуги есть спрос. А работу им дают, постоянно прибывающие из разных стран студенты (и лже студенты).
Эксплуатируя свои проездные билеты, мы ежедневно проезжали десятки миль в метро и на автобусах. Станция Уимблдон находилась в противоположном от нашего проживания конце Лондона, и, возвращаясь оттуда, мы фактически пересекли весь город по диагонали.
На теннисном стадионе в январе было пустынно и тихо. Где-то в глубине территории велись строительные работы. Вход в музей, соседствующий с магазинами, торгующими теннисной экипировкой и сувенирами, был свободен. Посетителей было немного, цены на всё, выше средне лондонских. Мой попутчик, восхищавшийся этим теннисным турниром и всем, что связано с ним, рассматривал свой визит туда, как поход по святым местам. Однако, даже он ограничился лишь осмотром предоставленных зимним туристам достопримечательностей. Приобретение же чего-либо там было обременительно. Лишь посетили заведение общественного питания на обратном пути к метро.
Каждый вечер, до и после ужина, мы посещали паб Георга, что по -соседству с нашим домом. По вечерам там всегда было людно, особенно в конце недели. Иногда приходилось усаживаться поблизости с другими посетителями, что приводило к случайным знакомствам и разговорам. Все наши отношения с этими пивными приятелями и приятельницами ограничивались сказанным и выпитым в пабе. Приходилось сквозь шум и дым паба вникать в небрежно произносимые шутки и вопросы, продираться сквозь дебри новых слов и выражений, отвечать им и наблюдать их настроения и реакции. Продолжения, все эти пивные дружбы не имели. Одной из причин тому было отсутствие у нас своего телефона и адреса.
Так, каждый день, в вагонах подземки, со второго яруса автобуса, в классе колледжа и пивных пабах познавалась новая среда, накапливались впечатления во всей своей пестроте. Созревало и крепло чувство симпатии к чужим людям и ощущение комфорта в их безразличном окружении. Растущее чувство одиночества и неприкаянности компенсировалось ощущением свободы быть самим собой. Угнетала лишь мысль о бюрократических формальностях, предписывающих мне массу ограничений, как пришельцу из страны-лепрозория. Это недоразумение и прочие сложности материального характера я надеялся как-нибудь преодолеть.
За несколько дней, до окончания учебы мы задумали открыть банковские счета, которые могли понадобиться нам в обозримом будущем. Как я выяснил, для этого требовался убедительный документ, удостоверяющий личность и документальное подтверждение настоящего адреса проживания. Всё это у нас было. Когда же мы стали обращаться с этим вопросом в банки, нетрудно было заметить, что причиной отказов было наше гражданство. В нескольких банках нас выслушали, посмотрели на наши паспорта с вилообразным государственным символом, и, ссылаясь на наши кратковременные визы и прочие причины, вежливо и сочувственно отказывались от нас, как возможных клиентов. В их формальные отговорки можно было бы наивно поверить, если бы я их услышал один раз в одном месте. Но обойдя в течение часа несколько банков, я мог наблюдать кисло-вежливую реакцию клерков, которые ссылались на смехотворные причины или требовали предоставить совершенно невозможные дополнительные бумаги. Как их и натаскивали, все они, ну очень, сожалели и сочувствовали нам. Это были профессиональные формы служебного этикета, а в сущности, все их вежливые советы означали: Fuck off, stupid aliens!*
*отвалите, глупые пришельцы!
Меня это задело за живое, я заглатил эту задачу с уязвленным самолюбием и раздраженным любопытством. Надо отдать им должное, они не посылали нас грубо и открыто, а рекомендовали другой, не свой банк. Кроме того, наблюдая и слушая их, невольно обретаешь какой-то опыт, и в следующий банк приходишь более подготовленным.
Рабочий день заканчивался, в большинстве банках, в которых мы побывали, посетителей уже почти не было, нас быстренько принимали и доброжелательно провожали. На улице, по соседству с нашим пивным пабом Георг, располагались несколько разных банков, неподалёку один от другого, и это позволило нам пройти от одного к другому, как нас и посылали. К отделению Barclays Bank мы пришли минут за 20 до закрытия, переполненные вежливыми отказами, и с почти исчерпанным терпением. В других отделениях этого банка мы уже бывали, поэтому в этот зашли с чувством состязательности и неприязни. Я уже созрел для проявления накопившегося сарказма. Но в этом сонном, опустевшем отделении банка мы встретили тётю пенсионного возраста, которая, устало выслушала мою заученную и отредактированную просьбу и с сомнением взглянула на часы. Посетовав на нашу запоздавшую просьбу, она всё же пригласила нас к своему рабочему столу. Я уже знал, что она сейчас попросит предъявить, и какие вопросы задаст, мне было уже физически противно слышать это снова, и я постарался опередить её инициативу. Как только она присела у компьютера, я разложил перед ней наши раскрытые паспорта, давая понять, что всё приготовлено, и мы её не задержим. Взглянув на документы, ей всё же захотелось рассмотреть это более тщательно. Внешняя обложка нашего загранпаспорта, по воле какого-то высокого госчиновника, была обозначена вилообразным национальным символом и надписями по-украински (щоб нЄхто чужий не змЄг прочитати!):
ПАСПОРТ
УКРАNoНА.
У тёти созревали вопросы, и я поспешил ответить на них.
- Украина, это республика бывшего СССР.
Банковская тётя отвлеклась от паспортов и взглянула на нас поверх очков с обнадеживающим материнским вниманием. Затем открыла первую страницу и стала изучать её содержание. Обнаружив там понятные ей записи на английском языке, её лицо просветлело.
- Серхий? - прочитала она вслух и вполне дружелюбно взглянула на меня.
- Совершенно верно, - отозвался я, и предусмотрительно выложил на стол предоставленные колледжем письма, содержащие наш временный адрес проживания, цель пребывания в Лондоне и телефоны для справок. Но тётя лишь бросила взгляд на предложенные ей письма и стала далее листать паспорт в поисках прочей, понятной ей информации. Я мысленно поблагодарил её, за то, что она не спросила о значении символа, украшавшего мой паспорт. Ибо я не имел понятия, что это означает. Обнаружив студенческую визу на шесть месяцев, она не успокоилась и перелистнула страницу. Там она нашла отметки миграционной службы о дате въезда, смазанный штамп о разрешении работать и допустимый срок пребывания в стране, который истекал через 20 дней. Вопрос легко читался на её лице.
- Зачем вам здесь банковский счёт, если через две недели пора уезжать домой? - вполне терпимо и обнадёживающе прозвучало её любопытство.
- Счёт необходим нам для осуществления денежных переводов. Мы планируем продолжить нашу учёбу здесь, а для этого требуется внести оплату.
От паспортов её внимание обратилось к письмам колледжа. Бегло прочитав их, она, озабоченно, снова взглянула на часы. Рабочий день уже несколько минут как закончился. Она была близка к тому, чтобы отложить эту украинскую головную боль на завтра и вежливо, сославшись на время, послать нас с нашими паспортами и сомнительными просьбами. Однако, тётя, напомнив кому-то из своих коллег о времени, попросила их закрыть двери банка, а сама, сосредоточившись на письмах колледжа, взялась за телефон. Я понял, что она собирается связаться с колледжем.
Набрав номер, она спокойно ожидала ответа, словно никуда не спешила, и ей самой было интересно разобраться в нашем деле. Долго никто не отвечал. По сути дела, решение нашего вопроса зависело от ответа из колледжа.
- Видимо, сегодня уже слишком поздно, - проговорила она сама себе. Но вдруг, кто-то подоспел к телефону на другом конце. Тётя ободрительно подмигнула нам и приступила к делу.
- Добрый вечер. Вас беспокоят из Барклиз банк, здесь к нам обратились двое ваших студентов с просьбой открыть им счета, но из вашего письма я вижу, что учиться им осталось лишь три дня... Да, их имена... Пожалуйста.
На другом конце обратились к поиску нас в списках учащихся. В этом вопросе я был уверен. В течении минуты наше студенческое существование положительно подтвердилось.
- Да в том-то и дело, осталось два дня учёбы и две недели находиться в стране. Но они говорят, что намерены учиться у вас и далее, а для этого им необходимо получить деньги и оплатить учёбу и проживание, - процитировали мою легенду. Я, молча, одобрительно кивал головой, полагая, что услышанное понравится представителю колледжа. Я не мог слышать сказанного на другом конце, но по выражению лица и интонации, с которой тётя распрощалась, понял, что она получила положительный ответ на свой запрос.
- Вы везунчики, ребята. Кто-то оказался в офисе колледжа в такое время, и вас там знают. Я полагаю, звонить по вашему адресу и беспокоить людей мы не будем, - не то спросила, не то решила она, и обратилась к компьютеру.
Ожидая пока загрузится нужная программа, тётя, уже по-приятельски, снова вернулась к нам с неожиданным вопросом.
- Вы же знаете про Раису Горбачёву?
- Да, жаль. Оказалось, она давно болела, лечилась, боролась...- охотно поддержал я тему, достаточно отдалённую от нашего гражданства и зыбкого статуса пребывания здесь.
Тем временем, она повернула монитор так, чтобы мы могли видеть и начала вводить наши данные.
- Следите, чтобы я правильно написала ваши русские имена и фамилии. Или это украинские?
- Русские! - отозвались мы. Гражданство украинское, а национальность русская. Таков результат политического перераздела, - поддержал я её доброе любопытство и сверхурочное внимание к нам.
- А действительно ли, Раиса и Михаил Горбачёвы были популярны в Советском Союзе? - отвлеклась она от нашего банковского дела.
- Да, действительно, гораздо популярнее, чем все предыдущие генсеки.
- Что означает генсек?
- Это генеральный секретарь компартии, - просветил я собеседницу.
- А Раиса тоже была популярна в народе?
- Иногда, более чем её Михаил.
Тётя удовлетворенно закивала головой и вернулась к делу. Закончив с паспортными данными, перешли к адресам и паролям.
В общей сложности, мы задержали нашу, по-матерински добрую и любопытную тётеньку, не менее, чем на полчаса. И вышли из закрытого для посетителей банка, с номерами счетов и инструкциями о скорой почтовой доставке нам карточек и персональных кодов к ним. Кроме того, мы вынесли с собой положительное чувство маленькой победы в бюрократическом марафоне. Это чувство усиливалось ещё и тем, что результат был достигнут на чужом поле, в крайне стеснённых для нас условиях. Это укрепляло надежду на возможное мирное сосуществование с этими людьми на их острове. Обретённый в этот день опыт общения с местной бюрократией, предсказывал мне их повышенную подозрительность и упрямое нежелание иметь с нами дело. Я положительно и реально оценил их безотказную вежливость и упорство, с которым они постоянно намекают на кратковременность нашего пребывания здесь, и рекомендуют нам соблюдать дистанцию в отношениях с ними.
Придя домой, мы поимели закрепление полученного нами урока. Хозяин, встретил нас сообщением о том, что недавно звонил некто, назвавшийся братом одного из нас. Он выразил удивление, что кто-то звонит по этому номеру и спрашивает о квартирантах. Особенно странным ему показалось дерзкое обещание звонившего, проделать это снова, немного попозже. Мы успокоили его объяснениями о том, что это был действительно родной брат, находящийся в Бруклине, который обещает прислать нам деньги для дальнейшего обучения.
Перспектива нашего дальнейшего проживания в его гостином доме переключила хозяина на другие, более положительные мысли и он не объявил нам об ограничении на пользование его домашним телефоном.
Накрывая для нас стол, он поведал нам возмутительную историю о том, как сегодня налоговая инспекция проверяла его сестру, коренную жительницу Лондона! Его сестра, англичанка(!) содержит скромный мелкий бизнес по торговле цветами. И она сделала справедливое замечание проверявшим ее мытарям, указав им на уличных торговцев цветами и прочей мелочью, постоянно промышлявших на той же улице. Она, как честный плательщик налогов, поинтересовалась, а платят ли эти барыги налоги и проверяют ли у них документы? И чиновники ответили ей, что однажды уже обращались к этим людям, но те, к сожалению... совершенно не говорят по-английски. Поэтому они решили оставить этих субъектов для коллег из миграционной службы.
Этот пример непатриотичной пассивности дармоедов чиновников и наглости понаехавших в Лондон fuck"n foreigners, вероятно подпортил настроение нашему хозяину. А нежданный звонок на его домашний телефон (прямо в крепость!) другого иностранца, спрашивающего о каком-то Андрее, усугубил его мрачные патриотические чувства.
В поддержку темы и его правоты, я поведал ему о цыганском ансамбле песни и пляски, промышлявшем в метро, и сам того не ожидая, вызвал у него агрессивный интерес к цыганскому вопросу.
- А ты подал им мелочь? - совершенно серьезно поставил он мне вопрос, как будто от моего ответа зависело будущее британской империи и наше дальнейшее проживание в его доме.
- Нет, я, как и многие пассажиры, не подал им, - поспешил я успокоить хозяина.
- Вот это правильно! Но надо было ещё и вызвать полицию, чтобы навели порядок в общественном транспорте. Иначе, скоро нашим метро будет опасно пользоваться, - проинструктировал он меня на будущее.
- Хорошо, в следующий раз я обязательно так и сделаю, - примирительно обещал я.
Поужинав, мой приятель остался в прихожей у телефона, ожидая, когда снова позвонит его брат, а я ушёл в свою комнату. Приблизительно через час, он поднялся ко мне и рассказал, как его затянувшийся телефонный разговор был прерван хозяином, напомнившим ему, что это частный, домашний, а не публичный телефон. После чего, унес телефонный аппарат в свою комнату. Где нет иностранцев.
На следующий день, после занятий в колледже, мы решили отыскать одно место, о котором нам говорила наша польская попутчица по автобусу. Где-то в районе станции метро Хаммерсмит, предполагалась некая доска объявлений, вокруг которой ежедневно тусуются польско-украинские соискатели места под тусклым солнцем.
Район Хаммерсмит оказался коммерческим, оживленным местом, в котором отыскать нечто подобное было очень сложно. Мы просто пошли по улице, показавшейся нам центральной, посещая магазины, интересовавшие нас. В одном из магазинов мы услышали польское семейство, горячо обсуждавшее вопрос, покупать или подождать. Подгадав подходящий момент, мы обратились к ним со своим вопросом о разыскиваемом месте. Те дружно подтвердили, что мы в квартале от него. Получив точное направление, мы отправились туда.
На углу, у продовольственного магазинчика, что почти напротив старой церкви, похожей на польский католический костёл, мы заметили небольшое собрание людей. Приблизившись к ним, мы увидели объявления, выставленные за стеклянной витриной продовольственной лавки. Видимо, хозяева лавки, за какую-то плату принимали частные объявления и выставляли их на оговоренный срок.
Большинство объявлений были наспех, от руки написаны, польским, русским и редко английским языком. Почти во всех объявлениях, для связи указывались номера мобильных телефонов. Просмотрев их, можно было подумать, что в Лондоне недостаток в работниках и это вселяло надежду на упрощённую процедуру трудоустройства. Кроме того, некоторые объявления предлагали жилое пространство в аренду или спрашивали о таковом, что также интересовало нас. Мы стали записывать телефоны. Но чем внимательнее я вникал в форму и содержание этих объявлений, тем больше я сомневался в них. Почти все они не внушали мне доверия.
Пока мы конспектировали призывы и предложения, порой нацарапанные на исковерканном русском языке, к нам подкатил тип похмельного вида и на польском языке предложил комнату в рент. Я, на всякий бездомный случай, поинтересовался о цене и прочих условиях. Из его объяснений я понял, что он готов прямо сейчас предоставить нам комнату в доме, за которую хотел по 35 фунтов в неделю... с каждого. Я пытался выяснить, во сколько он оценивает саму комнату, но тот упорно называл мне цену за одного проживающего, при этом не мог конкретно ответить, сколько же там предполагается жильцов. Вероятно, эту комнату он уже кому-то сдаёт, но какое-то свободное пространство, позволяющее разместить еще пару спальных мест, не даёт ему покоя и он пришёл сюда, чтобы предложить комнату в рент. Разговор с этим арендодателем быстро утомил меня. Оказалось, от него ещё и не так просто отвязаться.
С некоторыми записями с доски объявлений и чувством брезгливости от бестолкового разговора, мы удалились в сторонку, чтобы обдумать все это. Рядом с нами оказалась пара молодых людей, обсуждавших те же вопросы на русском языке. В коротком разговоре с ними, мы ещё более убедились в сомнительности всего предлагаемого здесь. Как они объяснили нам, жильё, предлагаемое подобными типами, не иначе, как бесплатно предоставленное им, как беженцам. Там, вероятно, проживает не только он, но чтобы получить дополнительный левый доход, он выходит сюда в поисках квартирантов. Возможно, при показе этой комнаты и получении платы за неделю, жилье покажется сносным временным вариантом. Но к вечеру на эту квартиру сбегутся ещё несколько таких же жильцов, с которыми придётся бок о бок делить комнату. Говорить же с кем-то о расторжении отношений и возврате денег...
Прозвонив по некоторым телефонам из объявлений, нам удалось связаться и услышать что-то вразумительное лишь от одного человека. Он достаточно уверенно предлагал работу на ферме, где-то вдалеке от Лондона, но за существенное вознаграждение ему, как устроителю нашей занятости.
Для начала, договорились встретиться и обговорить всё детально.
На станции Хаммерсмит находится конечная автобусная остановка многих маршрутов. И нам пришла в голову туристическая мысль, проехать оттуда до места нашего проживания - станции Вонстэд, автобусом, что составляло путь через добрую половину Лондона. Ознакомившись с картой и маршрутами автобусов, стало ясно, что потребуется сделать несколько пересадок. За консультацией о выборе рационального маршрута мы обратились к диспетчеру. Занятой мужчина в форме городской автобусной компании охотно выслушал мою просьбу. Уверенный, что сейчас легко укажет нам простой и быстрый путь с единственной пересадкой в метро, он разложил перед нами карту, и показал, какой линией метро нам следует воспользоваться.
- Мы знаем этот маршрут, но нам хотелось бы проехать автобусом, - удивил я его.
- Автобусом?! Вы представляете себе, какое это расстояние и сколько времени займет такая поездка во второй половине дня?
- Мы представляем, и время у нас есть.
Он посмотрел на нас внимательней, убедился, что перед ним иностранцы, случай тяжелый. Вздохнув, взял фломастер и обратился к карте.
Он составлял наш автобусный маршрут минут десять, вычерчивая на карте направления от остановки к остановке, на которых нам следовало пересаживаться, прописывая названия остановок и номера автобусов. Несколько раз ему приходилось обращаться к своим коллегам, и те подсказывали ему. Наблюдая за этим процессом, я понял, какую глупость мы затеяли, мне было неловко, что мы нагрузили занятого человека своей совершенно дурацкой просьбой. Я был готов к тому, что его терпение сейчас иссякнет и он пошлёт нас подальше от себя, на станцию метро, откуда можно просто и гораздо быстрее добраться до нужного нам места. И я бы не удивился, если бы он послал нас, я бы еще и извинился перед ним. Однако, он терпеливо разрабатывал заданный ему маршрут и даже вполне вежливо разъяснял нам где следует перейти к другим автобусным остановкам и как их найти. Это был типичный пример британской терпимости по отношению к различным формам отклонений и странностей.
Автобусный маршрут, который мы выпросили, оказался местами интересным до станции Стрэдфорд. Дальше, было бы разумнее пересесть на метро и не мучить себя ездой в полных автобусах, тем более, что в тех районах смотреть не на что. На метро следовало бы перейти ещё где-нибудь во второй зоне, выехав из центра. Но мы уперто продирались сквозь перегруженные улицы Лондона какими-то извилистыми маршрутами, созерцая все вокруг со второго этажа автобуса. Дорога заняла не один час, и, добравшись до дома, мы согласились с тем, что надо было послушать диспетчера и воспользоваться метро.
За входной дверью дома постоянно лежала пачка всякой корреспонденции. По количеству и разнообразию приходящей почты можно было догадаться, что многое доставляется для постояльцев, давно съехавших с этого адреса. Мы не знали, кто и как заботится об этом, поэтому, ожидая письма из банка, проверяли почту сами.
За два дня до нашего отъезда отсюда мы получили письма с банковскими карточками и разъяснением, что персональные коды для пользования ими нам пришлют в ближайшие дни. Назревала нестыковка по времени.
В пятницу мы посетили наш колледж в последний раз. А проживание и питание оставалось в нашем распоряжении до понедельника. В колледже, завершение нашей оплаченной двухнедельной учебы было оформлено без проволочек и предложений продолжать отношения. В классе, мне и еще кому-то из группы, вручили сертификаты о прослушанных уроках английского языка, с чём и поздравили. А я перед всем классом поклялся сделать себе по этому случаю цветную татуировку, на долгую и добрую память о колледже. Учительница ответила, что им будет не хватать моего иностранного сарказма с забавным русским акцентом.
А если серьёзно, то нам следовало бы задуматься о нашем следующем шаге. Если бы в колледже кто-нибудь подсказал нам о возможности продлить наши студенческие визы путем оплаты дальнейшей учёбы и обращения с этим в миграционную службу, всё наше дальнейшее пребывание на острове обрело бы совершенно иной статус и содержание. Но этого не случилось, и мы покинули колледж, даже не ведая о такой возможности. Вне колледжа мы также вовремя не встретили никого, кто бы подсказал нам возможные пути продления нашего легального пребывания в стране. Так мы оказались на ложном пути.
На встречу с типом, предлагавшим нам работу на ферме, мы подъехали на станцию метро Восточный Актон. В этот день была отвратная погода, ветрено и с кратковременными атаками мокрого снега, который тут же таял. Пришлось немного подождать. Приехал он на машине, с ним была, по всем внешним признакам, украинская подружка. Она осталась в машине, а он вышел к нам. По всему было видно, что он здесь уже не один год. Познакомились и задали свои вопросы. Стас твердо настаивал на оплате его услуг в размере 160 фунтов с каждого, что, по его утверждению, составляет минимальный недельный заработок на той ферме. Его описание самой работы и условий проживания там, звучали невнятно и не вызывали у меня положительного энтузиазма. Наши предложения рассчитаться с ним в процессе работы, если таковая сложится, категорически отвергались им. Мне все это не нравилось, и я был склонен, отказался от его услуг. Его подруга уже дважды высовывалась из машины и со стервозной интонацией диктатора поторапливала своего приятеля. Остановились на том, что в воскресенье рано утром он везёт туда одного работника, может взять и нас, и уже там, на месте принять решение. Познакомившись с новым местом и работодателем, можно будет отказаться и вернуться с ним в Лондон, или, заплатив ему, остаться там. Обещали позвонить ему и разошлись.
Суммы, которую он просил за свои услуги, у нас уже не было. Мой приятель намерен был звонить брату в Бруклин и просить его перевести деньги через Вестерн Юнион. Он не видел иного выхода, как только согласиться и поработать на той ферме. На тот момент я не мог предложить ничего другого, лучшего, но и этот вариант мне не нравился. Во всяком случае, я чувствовал, что это не стоит этих денег.
Переговоры о пересылки 500 долларов прошли по-родственному гладко. В условленное время земляк перезвонил снова и получил от брата данные для получения денежного перевода.
Деньги получали в конторе Вестерн Юнион где-то в центре, на Оксфорд Стрит. За 500 посланных долларов на руки выдали 350 фунтов, что было значительно лучше, чем, если бы мы меняли доллары на фунты. Однако следует учитывать стоимость самой услуги перевода денег.
С этими деньгами мы уже могли что-то предпринять. И самое верное было бы связаться с одним из множества в Лондоне колледжей, и снова, формально, стать учащимися. Затем отправить свои паспорта с ходатайством учебного заведения в миграционную службу. Но в этот день мы видели только один выход. Так мы позвонили Стасу и договорились о встрече рано утром у станции метро Вонстэд.
Погода непредсказуемо изменилась к лучшему. Пробилось солнышко и стих ветер. В конце недели в центре Лондона всегда бурное туристическо-торговое течение, и мы безвольно поплыли в нём. Оказались в районе Сохо, - некое подобие Амстердама. Мелкие магазины и прочие заведения сомнительного вида с признаками греховности, были по-дневному скромно полу прикрыты в ожидании полнолуния и настоящих туристов. Оттуда мы вышли на Круг Пикадилли, там какой-то полицейский одарил нас туристическим путеводителем по Лондону, и с его помощью мы перешли с шумной Пикадилли на Пэлл Мэлл. Указатели и туристическое течение вынесло нас в парк Святого Джэймса, где, для января месяца, было довольно зелено. Из парка вышли к Букингемскому дворцу. Там скопление туристов ожидало чего-то и фотографировало всё вокруг. По Бридж Воук направились к Темзе, и вышли к Биг Бену и Парламентскому дворцу, напротив которого несколько человек дежурили с плакатами, призывающими строго осудить и наказать, находящегося в Лондоне Пиночета. У меня мелькнула мысль-надежда, что в скором будущем, в подобном положении окажутся и нынешние украинские правилы. (Мистер Пиночет, вероятно, оскорбился бы, услышав, с кем я его сравниваю.) Обошли здание парламента и оказались на набережной Темзы. Биг Бен пробил два часа. При всей моей неопределенности в Лондоне, сейчас мне не хотелось уезжать на неизвестную ферму. Этот город начинал нравиться, и хотелось попробовать найти своё место где-нибудь здесь (к примеру, в этом парламенте).
Той же Бридж Воук, а затем по Конститушн Хилл мы вышли к Хайд парк. Парковыми дорожками мы совершенно случайно набрели на стихийный митинг. Народу было немного. Выступающих и слушающих - почти поровну. За порядком наблюдали двое верховых полицейских, мужчина и женщина. Туристы, прибывающие на митинг, в первую очередь замечали полицейских на лошадях. Те стояли среди слушателей, поглядывали за происходящим, не вмешивались и не обращали внимание на фотографирующих их туристов. Выступавших было с десяток. Выдержав достаточное расстояние один от другого, они, стоя на стульях и прочих переносных трибунах, вещали о своём. У каждого была своя аудитория слушателей, которые переходили от одного оратора к другому в поисках чего-нибудь нового, более интересного или забавного.
Большинство ораторов оказались миссионерами, проповедующими какую-нибудь около религиозную доктрину. Почти все, в той или иной форме, напоминали и обращали внимание на безумие современного мира, быстроту развития событий и глобальных перемен к худшему. Призывали к переосмыслению, переоценке и готовности к скорой развязке. Некоторые вещали о более земных текущих вопросах. Критиковали социальную политику в стране, идиотизм отдельных политиков и предлагали слушателям свои проекты. Эти часто вызывали недружные аплодисменты или выкрики-дополнения к сказанному.
Я подумал себе, что надо бы подойти сюда со своей табуреткой, как только поднаторею в их языке, и прочитать серию лекций об Украине и происходящем там геноциде населения. Из общения с ними в пабах, я понял, что об Украине они знают лишь Динамо Киев. Но не имеют ни малейшего представления о том, в каком ужасном положении оказалось пятидесятимиллионное население этой страны и какие непросвещённые, безмерно корыстные моральные уроды прихватили там власть.
Это мероприятие в Хайд парке пришлось мне по душе, и я оставлял это место, уверенный, что ещё побываю здесь. Мысль о своей трибуне-табуретке, вселяла надежду на то, что есть страна с парком в центре города, где я могу, без утомительных бюрократических процедур, взобраться на табурет и выплеснуть накипевшее на душе, слушателям, пришедшим сюда по своей воле.
3
В воскресенье, ранним утром, когда было ещё совсем темно, мы тихо вышли из дома, в котором квартировали ровно две недели. Вещами мы обременены не были. Каждый обходился одной спортивной сумкой. Прошли к станции метро Вонстэд и стали ожидать на парковочной площадке. Тишину зимнего воскресного утра нарушали лишь изредка проезжающие автомобили. Стояла безветренная, чуть морозная погода. Несколько минут спустя с проезжей дороги к нам направился автомобиль, по которому мы опознали Стаса. Он приехал не один. Из машины вышли трое. Один из незнакомых нам парней, был клиентом Стаса и претендентом на фермерскую работу. По тому, как он охотно и с любопытством обратился к нам, я понял, что он с надеждой видит в нас попутчиков и возможных будущих сотрудников. Чтобы разместить наши две сумки в багажнике автомобиля, им пришлось переукладывать уже находящиеся там чемоданы. По хлопотам и комментариям нашего нового коллеги, я понял, что всё это добро принадлежит ему, и это лишь самая необходимая часть его имущества. А много чего он пока оставил в Лондоне, на сохранение у своих земляков. Такой основательный хозяйственный подход к переезду на новое место работы, удивил меня. Я подумал, что этот товарищ проживает здесь уже много лет, и достаточно ясно представляет себе, куда собрался.