В дачное место Одессы на Фонтан одесситы и, как принято было говорить, гости города-героя ездили в основном трамваем. На 10-ой станции рельсовые пути, которые до этого, как сиамские близнецы, были неотрывно рядом, неожиданно расползаются в разные стороны, образуя большое стальное кольцо. Если ехать с 10-ой станции на 11-ую, то через трамвайное окно слева в зелени высоких кустов и деревьев промелькнут магазин, почтовое отделение, парикмахерская и за дырчатой каменной оградой небольшие дачные домики.
На участке в этих одноэтажных домиках летом 1946, первого послевоенного года размещался пионерский лагерь, принадлежавший судоремонтному заводу имени Марти, о котором одесситы в то время шутили: "Завод Марти- не заработать и не уйти". "Не уйти", потому что в первые послевоенные годы не было свободного перехода с предприятия на предприятие. В паспорте трудящегося ставили штамп о приёме и увольнении с работы.
Я перешёл в 7 класс и впервые оказался в пионерском лагере. На первой же утренней линейке, был такой традиционный пионерский атрибут в наше время, я увидел девочку, которая мне, тринадцатилетнему, сразу же очень понравилась. Мы были, естественно, в разных отрядах. Мне нечасто представлялась возможность видеть её вне официальных утренних и вечерних всеобщих лагерных построений. Они производились на отведенной для этой цели площадке у лагерного флагштока.
Там совершались торжественные, но скучные церемонии поднятия утром и опускания вечером пионерского флага. У меня не было ни случая, ни повода познакомиться с ней, ну ещё я боялся, что мальчики из моего отряда могут подумать, что я "бегаю" за девчонкой малолеткой.
Что понравилось мне в ней? Естественно, как подтверждено теперь социологическими опросами, в первую очередь мальчикам в девочках нравится лицо. Ну а мне она понравилась вся, я не могу сказать чем. Может быть, ещё и отсутствием манерности, столь присущей девочкам в этом возрасте, или голосом с приятными интонациями.
И надо же было так случиться, чтобы через несколько дней после начала нового учебного года, когда я шёл золотистым сентябрём по Казарменному переулку на вторую смену в свою мужскую среднюю школу Љ 43, неожиданно встретил её. Она шла мне навстречу с портфелем в руке, такая симпатичная, такая лучезарная, что я почувствовал себя ошарашенным от неожиданности встречи и от неё самой. Я, наверное, открыл рот от неожиданности и забыл его закрыть до её исчезновения, а возможно и намного позже..
Ну теперь всё решали способности разведчика. В то время большинство мальчишек жило под впечатлением много раз увиденного фильма "Подвиг разведчика" . Павел Кадочников был для нас герой, который через экран оказывал на нас, пацанов, большое влияние. В результате моих скрытых наблюдений и спланированных встреч, я узнал, что она живёт около моей школы на втором этаже 4-х этажного дома на углу Сабанеева моста и улицы Гоголя. Дом был красивый, построенный по проекту известного архитектора В. И. Прохаска. Каждый этаж здания отличался архитектурными деталями от трёх других.
Я то хорошо изучил его архитектуру, так как не один час провёл в "засадах". Я уже знал даже, где окна её квартиры и, что она часто ходит на работу к маме, её мама работала директором кинотеатра. И вообще всё связанное с ней и даже с её именем вдруг приобрело для меня особый непонятный другому смысл.
Постепенно эта игра в "разведчика" стала воздействовать на моё психическое состояние. В моей жизни, заполненной в основном учёбой, чтением книг и немудрёными развлечениями, что-то изменилось, в неё на долгие годы вошла она и со мной происходило что-то необычное.
Встав утром, я уже с нетерпением ждал того часа, когда мог увидеть её. Только увидеть. С утра мечтал о встрече, кое-как делал уроки дома и постоянно поглядывал на часы, чтобы не упустить предстоящих праздничных для меня минут. Задолго до встречи я запихивал учебники и тетради в папину военную из чёрной кирзы полевую сумку, служившую мне портфелем, и бежал на улицу Гоголя, бывшую Надеждинскую. Там напротив парадного входа в мою школу на другой стороне улицы стоял деревянный щит с газетными витринами. Я становился у щита, из окон школы можно было разглядеть под щитом только мои ноги, и терпеливо читал газету. Но я не читал, я следил, когда из ворот своего дома выйдет она. В этот миг я отрывался от щита и убегал как можно дальше вверх по Казарменному переулку. Потом останавливался и снова ждап, когда из-за угла появится девочка в синьковом пальто, и только тогда начинал движение навстречу.
Так происходило все шесть дней недели. Я шёл навстречу и во все глаза с самым серьёзным видом в упор смотрел на неё до тех пор пока она приближалась. Я видел гладко зачёсанные светлые волосы и даже отдельные золотые волосинки, отогнутые движением воздуха, видел очень милое лицо. Но вдруг мои глаза покрывались тонкой пеленой, и по мере приближения её лицо оказывалось как бы в тумане, я не мог рассказать какого цвета у неё были глаза или какой формы нос или рот. Это было какое-то наваждение. Всё моё тело в этот момент напрягалось, мысли в голове костенели. Девочкара проходила мимо, зачастуя весело болтая с подружкой., а охватившая меня скованность исчезала не сразу. А потом я ощущал какую-то непередаваемую словами пустоту, встреча, которую я так напряжённо ждал, увы. уже произошла. Впереди снова целые сутки ожидания..
Иногда я гулял после занятий в надежде снова увидеть её. И были случаи, когда я снова безмолвно встречал и провожал её взглядом Я заболел ею и думал только о ней. Если несколько дней я её не видел, то, не зная зачем, набирал номер телефона и молчал до тех пор, пока в её квартире не вешали трубку. Это было какое-то наваждение, наверное, психическое заболевание
Я стал получать в школе тройки и даже иногда двойки. Родители никак не могли добиться объяснения причин такого резкого снижения успеваемости да ещё в выпускном классе. Седьмым классом в то время заканчивалась неполная средняя школа. В вопросах учебы и успеваемости мои родители были бескомпромиссны. Отношения с ними начали резко ухудшаться. и стали, мягко говоря, натянутыми. Я понял, что если родители по окончанию четверти увидят мой табель, то могло случиться такое, что мне и представить трудно.
Но я физически не мог изменить свой распорядок дня и отказаться от этих мимолётных встреч. Единственное, что я смог тогда придумать-это убежать из дома.
В один из октябрьских дней я оказался на крыше вагона пассажирского поезда Одесса-Москва среди другого вояжирующего таким образом в первые послевоенные годы советского народа. Об этой поездке на крышах, подножках, в угольных ящиках пассажирских вагонов можно рассказывать долго, незабываемых разнообразных впечатлений хоть отбавляй. Поэтому скажу только, что дней через 10, побывав в Москве, я объявился уже в Ленинграде, где жили мои бабушка с дедушкой. Уж очень мне, изголодавшемуся, хотелось есть. Ну кому расскажешь о своём тихом помешательстве или, как говаривал мой большой друг Саша Ретман, ласковой шизофрении. Через несколько дней за мной в Ленинград приехал отец, мы возвратились в Одессу.Но об истинных причинах моего побега, что я влюбился в девочку и мне не до учёбы, родителям я так никогда и не рассказал.
Надо было снова браться за учёбу и навёрстывать упущенное. Я снова стал встречать её, мои, я бы сказал, болезненные ощущения не проходили. Я тосковал по встречам, я ощущал непрерывное желание её видеть, но не помню, чтобы я испытывал желание с ней поговорить. Так продолжалось очень долго, больше года, пока я снова сорвался из дома, но помня холод первого побега, на этот раз направил свои стопы на юг, в Ялту. Там я устроился работать на кинопередвижке. Я стал помощником у киномеханика-девушки, и мы дружно ежедневно перетаскивали тяжеленную аппаратуру из одного санатория в другой. В свободное от сна и работы время я грезил своей одесситкой, но одновременно подал документы в мореходное училище, чтобы быть материально независимым. Теперь я стал дожидаться вызова на приёмные экзамены.
Мне щемяще снова очень захотелось её увидеть. Недаром говорится, что любовь это, как зубная боль в сердце.В конце апреля я пробрался на рейсовый теплоход и через сутки был в Одессе.Пароходы тогда ночью не ходили, остаивались в портах, боялись встретить во тьме бродящую мину. С одолженным фотоаппаратом я дожидался ее наступеньках почтамта на улице Гоголя, довоенный на Садовой ещё не восстановили. И вот она появилась в светло-кофейном пальто, в круглой с полями шляпочке и...... с подругой. Я так долго и суетливо настраивал аппарат, что успел сфотографировать их только тогда, когда они уже прошли мимо меня.
Через день снова "зайцем" я возвратился в Ялту и зажил приятными воспоминаниями о встрече с ней, я видел её. Эта фотография у меня сохранилась Тогда Аркадий Островский ещё не написал своей известной песенки "А у нас во дворе", в которой были такие строчки: "Я гляжу ей в след, ничего в ней нет, а я всё гляжу, глаз не отвожу". Этими словами можно было бы подписать эту фотокарточку.
Я снимал койку в комнате у одного холостого шофёра-дальнобойщика. Я наврал ему, что я сирота, и он брал у меня символическую плату ещё и потому, что постоянно был в разъездах и не хотел, чтобы его квартира стояла без присмотра. В этом же дворе жила семья, муж, жена, ребёнок. Жена соседа собралась в Ленинград и попросила у меня на время дорожную сумку. И надобно так случиться, что в сумке той завалялась мамина открытка к бабушке в Ленинград, которую мама ещё в Одессе поручила мне отправить. И снова повторю, что надобно так случиться, что эта женщина остановилась в Ленинграде не где-нибудь, а именно в том доме, где жили мои бабушка и дедушка.
Я был несказанно удивлён, когда ранним утром майского дня в дверь моей кладовки раздался стук и на пороге появился папа. "Высокие договаривающиеся стороны" пришли к соглашению: мы возвращаемся в Одессу только для того, чтобы меня повидала мама, а затем меня отправляют в Ленинград, где я буду готовиться к приёмным экзаменам в мореходку. Мы полетели в Одессу самолётом, в моей жизни это было в первый раз и мне запомнились длинные откидные металлические скамейки вдоль бортов бывшего американского дугласа
В Ленинграде я жил у дяди, родного брата моей мамы, неподалёку от Зимнего дворца и ходил готовиться к экзаменам на Марсово поле, на котором по воспоминаниям А.А. Игнатьева до революции проводились военные парады. Я серьёзно готовился к экзаменам, но урывал минутку, чтобы помечтать о ней. И вот, сидя на скамье в тенёчке Марсового поля, ко мне пришла лихая мысль написать ей письмо.
Я написал, что знаю её давно, ещё с пионерского лагеря и очень хотел бы с ней переписываться. Я был в шоке, когда получил от неё ответ на чётырёх страницах развёрнутого тетрадного листа в клеточку. Письмо было очень естественным и из букв выделялась буква "К". Она была с крючком вверху. Я написал ей снова, и ссылаясь на то, что не успел тогда на ступеньках почтамта её сфотографировать, попросил прислать её свою фотографию. Она прислала.
Потом я поехал в Ростов поступать в училище, потом волею судеб оказался в Одесском училище и как только облачился в форменное обмундирование написал ей записку, назначая свидание на Приморском бульваре у памятника Пушкину, Я не подумал, возможно ли это для неё, хочет ли она встретиться со мной? Она не пришла. Я был очень самолюбив и к тому же обидчив. Поэтому, когда 31 декабря я увидел её с подружкой во Дворце пионеров, там для старших школьников была организована встреча нового 1949 года аж до утра, то не подошёл к ним, только лишь с тупым выражением лица в упор разглядывал.Ведь я позволял себе, не знаяпричин, обижаться на неё.
Почти еженедельно, если я не стоял в наряде, меня на воскресенье отпускали в увольнение домой. Я по-прежнему был в неё влюблён и искал встречи с ней, не проявляя никаких поползновений к установлению элементарных человеческих контактов, ну хотя бы поздороваться, ну, в крайнем случае, приветливо улыбнуться. Я был, повторюсь, очень самолюбив и боялся нарваться на какую-нибудь неприветливую фразу или даже на иронический взгляд. Наверняка, это выглядело странным и необъяснимым в её глазах.
А встречались мы почему-то на улице часто, одно время почти ежедневно. Я отмечал эти дни в календаре. Она с каждым годом на моё необъективное восприятие всё хорошела и становилась очень красивой девушкой. Жаль, что тогда ещё не родились слова и мелодия замечательной песни "Воспоминание", которую с огромной душой поёт Иосиф Кобзон. Они бы были очень созвучны моему настроению. Я приведу только несколько строчек из этой песни:
"Люблю тебя" -писал я на асфальте, а дождь смывал, смывал мои слова.
Дождинки так кружились, словно в вальсе, и от любви кружилась голова.
Как я хотел тогда во всём признаться, но всё робел, не зная от чего,
Тебе, наверное, было лишь шестнадцать, а мне семнадцать только лишь всего.
И действительно мне было тогда семнадцать, а ей, наверное, шестнадцать только лищь всего7
В свободное от занятий время я совершал прогулки обычно различными дорогами, но обязательно должен был пройти мимо её дома. И вот однажды, в одной из своих прогулок в мае 1951 года, выйдя из Казарменного переулка к почтамту, я увидел её. Она направлялась к своему дому, но прошла мимо.
И тут я решился, быстрым шагом впервые за прошедшие пять лет нагнал её, окликнул, она остановилась и дальше мы пошли в вместе.. Что я говорил ей, я напрочь не помню, какую-нибудь нелепицу потому, что в её присутствии я снова был скован и зажат. Кроме того я думал о перелицованном папином пиджаке, который был на мне с карманом на правой стороне груди вместо левой.Она держалась очень естественно и производила впечатление хорошо воспитанной девушки. Мы расстались у кинотеатра на Екатерининской, где работала её мама. Перешла мостовую и скрылась за стеклянной дверью.
"Боже мой! -подумал я в тот момент- С кем я только что шёл бок о бок и разговаривал? С НЕЙ! Только подумать! Такое свершилось! Мне стало вдруг легко: я почувствовал, что спали невидимые путы, и я ничего, как это не странно, к ней в душе не испытываю. Но всё равно она замечательная и красивая девушка "- решил я для себя.
В этом, 1951 году были разрекламированы так называемые великие сталинские стройки коммунизма, в основном строительство серии крупных гидроэлектростанций. Ведь мы все наизусть знали ленинское определение коммунизма, как советская власть плюс электрофикация всей страны. Для грандиозных строек нужны были кадры. В связи с этим одесский строительный институт был переименован в гидротехнический и вдруг стал очень престижным в городе. Она в том году закончила среднюю школу и должна была, наверное, поступать в какое-то высшее учебное заведение..
В конце августа я, не спеша, возвращался домой по той же Екатерининской, и несколько впереди заметил её. Она, по-видимому, тоже шла домой. Я прибавил шагу и вскоре нагнал.
-Ну, с чем тебя поздравить? -спросил я её.
Она сказала, что поступила в гидротехнический институт. В ответ, вместо того, чтобы порадоваться её поступлению, пожелать ей и в дальнейшем успехов в учёбе, я почему-то стал говорить, что она будет сваи забивать и ещё какую-то чушь.
Что за метаморфоза происодила со мной! Я отлично учился, считался достаточно развитым и довольно эрудированным молодым человеком с хорошо, как говорится, подвешенным языком. Кроме техники, серьёзно интересовался литературой, историей, посещал кружок по изучению логики, а в её присутствии, я это прекрасно понимал, выглядел если не болваном, то каким-то ограниченным наверняка.
Мы уже были на Сабанеевом мосту. Она вежливо попрощалась и перешла на другую сторону улицы, где был её дом. Она могла ещё немного пройти со мной, но, повидимому, не захотела Это была моя вторая и снова неудачная беседа. Гипетрофированное самолюбие и на этот раз было ущемлено.
Она начала учиться в институте и последующие наши встречи я могу пересчитать на пальцах одной руки. Осенью того же года я встретил её на Сабанеевом мосту впервые вместе с молодым человеком,оживлённая разговором, возможно с сокурсником, они куда-то очень торопились.
Прошёл год, я с отличием закончил училище и был принят без экзаменов в водный институт. В ожидании начала занятий Как-то я увидел её в Аркадии у моря. Начались занятия. В один из приятных осенних дней я шёл на лекции по улице Петра Великого не с утра, как обычно, а на вторую пару. Я оглянулся и увидел ее с подругой, они, видно, тоже шли в институтна вторую пару. Я бы мог попридержать шаг и, присоединившись, поболтать с ними по дороге, мы теперь были на равных - студенты. Может быть, на этот раз я выглядел бы лучше. Но я почему-то не сделал этого, застеснялся что ли или не очень хотел..,
Прошло ещё несколько лет, и я увидел её с другой подругой на нашем институтском танцовальном вечере. Я знал, что она к этому времени уже закончила Гидротехнический и была оставлена на кафедре. И снова я не подошёл и даже не поздоровался. По всем понятиям, она пришла в чужой для неё институт и я обязан был хотя бы поздороваться, ведь мы уже были взрослыми, а я даже женат. Почему я не сделал этого? Смущался? Я был к этому времени уже не из сильно смущаемых, но и равнодушием к ней я объяснить себе своё поведение тоже не могу. Странно это для меня и до сих пор необъяснимо
Прошло ещё много лет. Мне кажется, что это было в году 76-ом. Я с женой и дочкой пришли в кинотеатр посмотреть новый фильм "Чайковский". Мы сидели в последнем ряду, в центре и, хотя все зрители уже расселись по своим местам, свет в зале почему-то не спешили погасить. И вдруг я увидел её с сыном в конце нашего ряда через проход в углу у окна, задёрнутого тёмнокрасной шторой. Я изумился её спокойной красотой. Это была очаровательная женщина в расцвете. Но вот свет медленно погас, и вместе с ним она, как оказалось, исчезла из моей жизни уже навсегда. В голове моей вспыхнули из памяти слова старинного романса: "Я встретил Вас и всё былое..."
А что былое? Многолетние, искренние, кристально чистые грёзы и страдания влюблённого в неё юноши и Бог знает, насколько иначе сложилась бы моя судьба, не встретив ее в далёком 1946 году. Наверное, не было романтичных побегов из родительского дома, которые доставили маме и папе много огорчений и переживаний, не было мореходки, которой я благодарен за то , что учился там. Да что об этом размышлять? Получилось так, как получилось. Но почему вдруг она и сейчас иногда мне, старому, снится, и я просыпаюсь с улыбкой на устах?
Где-то я прочитал, что юношеская любовь, пусть часто неудачная, оставляет глубокий след в сердце мужчины и накладывает отпечаток на всю его последующую жизнь. С первой частью этого утверждения я могу согласиться, ведь я по сей день через 50 лет всё помню, А что касается второй части, то никакого отпечатка на себе не заметил потому, что этот отпечаток тем сильнее, отмечает цитируемое мною утверждение, чем гениальнее мужчина. Увы! К таким не принадлежу.
Послесловие: оказывается это вовсе не любовь, любовь-она в радость, а это любовная зависимость, нечто сродни алкагольной зависимости или наркотической. Так говорят специалисты-психологи