Все, кто когда-то надолго уезжал, знают это чувство. Оно становится все острее по мере приближения момента расставания. Оно делает нас, уезжающих, глубокими родственниками. Всем есть, что терять. О ком грустить. Кого вспоминать долгими зимними вечерами. О тех, кого я люблю, пишу я свою исповедь.
И все-таки хорошо, что это не Северная, а Южная Корея.
Последние часы перед отлетом помню уже смутно. Из машины, которая везла нас в Шереметьево-2, я звонила по мобильному своим хорошим знакомым, с которыми так и не смогла увидеться в Москве - Евгению Евгеньевичу и его сыну Егору. Каждый из них мне по-своему дорог и каждому хотелось сказать несколько теплых слов на прощание.
Три года назад мы познакомились с ними в Ушканавце - милом уголке между Палангой и Швентоем, пристанищем московского Дома Ученых. Над этой семьей словно висел неумолимый рок. Егор - высокий и красивый какой-то бесполезной аристократической красотой молодой человек - уже год как овдовел и воспитывал дочь Аню. А еще через год умерла его мать - чудная ангелоподобная женщина, Светлана Николаевна, осиротела и Аня, которой бабушка заменила на несколько лет мать. "Мамы никогда не умирают, - говорила она Ане, а только переселяются в другой мир, откуда смотрят на своих детей и опекают их". И вот уже два года, как нет Светланы Николаевны на белом свете. И я верю, что она тоже не умерла, а просто вознеслась и легкокрылым ангелом витает над землей и оттуда хранит своих близких. Евгений Евгеньевич (по домашнему, Геня), когда я была еще в Москве, очень опекал меня, приглашал в театр и на выставки (я в тот год чувствовала себя очень одинокой). Он нес свою скорбь стоически, как и подобает мужчине, и защищался от житейских невзгод неизменным щитом самоиронии.
Входим в здание аэропорта. Сразу опознаем наш рейс и ворота. Перед тем, как проститься с мамой и окончательно раствориться в стае перелетных птиц, звоню моей бывшей коллеге по редакции Ларисику. Поздравляю ее с Днем Варенья - ее, кстати, словечко. С опозданием на неделю, но лучше так, чем никак. Надеюсь, она меня простит - слишком закрутилась я перед отъездом. Она советует побыстрее определяться с возвращением. "Как ни крути, возвращаться все равно придется". Я понимаю, что она выражает коллективно сложившееся мнение всей редакции, устоявшееся в долгих перетираниях жвачки "моей темы" в бесконечную вереницу рабочих часов.
Плачем, прощаясь с мамой. Стражи воздушного порядка безжалостно отсекают нас от нее и мы уходим за перегородку. Мама все еще стоит и смотрит на нас. Мы в хвосте какой-то безнадежной очереди - еще один (уже, к счастью, последний) виток совкового маразма.
Мамочка, главная моя боль! Я думаю о ней с затаенным чувством вины за то, что не смогла взять ее с собой в Корею. Как она будет справляться с одиночеством, со своей скорбью, найдет ли успокоение? Мамуля, мне бы так хотелось быть рядом с тобой. Не грусти, время пролетит быстро, ты и не заметишь.
Наконец-то пробиваемся к стойке регистрации. Сдаем багаж. Теперь можно никуда не спешить и расслабиться. Пьем воду в кафе, совершаем экскурсию по бутикам Duty Free - блаженное время до посадки. Уже не здесь, но еще не там. Свободное парение в безвоздушном пространстве аэровокзала. Утомительные 10 часов полета, за которое успеваешь заново пережить всю предыдущую недельную гонку. Со всеми нужно было встретиться, кому-то что-то передать, поговорить, обсудить, подготовить документы и бумаги. Спасибо одной моей подруге, что подвезла меня на машине в несколько мест и этим сэкономила мне целый день мотаний. Перед этим я должна была сделать ксерокс целой книги, для чего я два раза приходила к двоюродной сестре в офис (спасибо ей, что никогда не отказывает). Боже, даже успели заглянуть на дачу к Инне. Эта дача перестала быть просто загородным домом. Она стала любимым творением ее мужа Юры и местом постоянного притяжения. С какой гордостью показывали мне они свое детище.
Инночка, моя милая университетская спутница! Ты для меня навсегда осталась миниатюрной девочкой-смуглянкой, лихо отплясывающей рок-н-ролл, "птичкой" (помнишь, так называл тебя Бахтияр - ты ведь ему очень нравилась). Не важно, что сейчас у тебя по горло работы, двое детей и целый воз семейных обязанностей. Ты все также поешь по утрам, птичка, все также порхаешь на своем миниатюрном "Опеле" по Москве и никогда не унываешь. Инночка, будьте с Юрой всегда вместе. Я люблю вас!
Я вспоминаю Николая Ивановича, своего учителя, которому 15 сентября 95 лет (с ума сойти!) и душа моя тоскует. Слабый и полуслепой, переживший всех своих близких и единственного сына, он все еще продолжает работать над книгой. А рядом с ним Вера - его жена, сиделка, секретарь, страж и ревностный хранитель его покоя. В ее глазах он всегда будет кумиром, праведником, святым и великим человеком. Любовь-преклонение, любовь-боготворение... Часто ли мы встречаем эти чувства в жизни? Может быть, и есть в ней какая-то экзальтация, даже истерия, но ведь не нам судить. Перед такой саомоотверженностью, которая преодолела все преграды, включая "войну" с мамой, сплетни и пересуды, подогреваемые 45-летней разницей в возрасте, можно лишь смиренно преклонить колени. К сожалению, их время стремительно тает. "Я боюсь", - шепчет она мне у калитки, провожая меня на станцию Домодедово, а я знаю, что уезжаю на год и в этот год ничем не смогу им помочь. Я только говорю: "Спасибо тебе, Вера, за Николая Ивановича".
Потихоньку, в обратном порядке, отматываю нитку за ниткой клубок воспоминаний, пока наш железный корабль плывет через воздушный океан на высоте 10 тысяч метров. Жалко было мне расставаться с любимой подругой Людочкой. Судьба прочно держит нас вместе на протяжении уже десяти лет. Сначала мы вместе работали в институте, а потом, в редакции одного крупного Издательского дома. Людик, как мне будет тебя не хватать! "Век-волкодав" навалился на тебя всей тяжестью и лишил тебя жилья. Теперь ты борешься за новую квартиру, пытаясь обуздать чудовище бюрократии, которое, как и 300 лет назад, "обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй". Ради этого ты должна обрасти железными мускулами и твердым панцирем, пожертвовать сном и здоровьем.
На ум приходит двоюродная сестра Танюшка. Вот уж кто вместе с тетей полностью одобряет и поощряет мой отъезд. Ведь нам удалось, как говорил один знакомый моего мужа, "унести отсюда задницы". Хотя Танюшка и обижается на меня, считая, что я мало уделяю ей внимания, но все равно мы родные. Интересно, что же все-таки так сближает нас при всем несходстве характеров и судеб. Пресловутый голос крови или общее, проведенное в Лосином лесу и частично в Крыму детство?
Почему-то близкое становится иногда далеким, а далекое - близким, но ведь мы все время в пути, вот и меняется все время перспектива, ракурс. Три дня назад заезжала к Лилии Ивановне, маминой подруге, и почему-то, прощаясь с ней, попросила благословить меня. Вот и вышло так, что эта роскошная богемная дама, существующая как бы в параллельном со мной мире, стала мне вдруг близким человеком и почти что крестной матерью.
Невольно приходит в голову сравнение с другой мамулиной подругой, Валентиной Федоровной. Когда-то это была красавица с великолепным сопрано, всегда окруженная поклонниками. Она мечтала о сцене и вполне могла бы с ее данными стать звездой, если бы не строгий запрет на то мужа - крупного номенклатурного работника, человека тяжелого и властного. Поэтому "Валюша" услаждала пением лишь узкий круг мужниных гостей. Раньше она "летала", а теперь ползает по квартире и у нее постоянно не хватает бинтов для перевязок (рана на ноге все время кровоточит). После смерти мужа она ударилась в религию и теперь с ней можно говорить только о Боге и о вере. "Не только хлебом единым жив человек", - вот общий смысл нашего с ней телефонного разговора. Да, В.Ф. - это моя совесть. Больная и старая, но гордая и фанатичная, как боярыня Морозова, она страстно пытается спасти мою заблудшую душу. "Вы же оторвались от корней, вы живете только для себя, забыли о Боге, о бедной России, о ее нуждах, ваши души сжирает жёлтый дьявол, - она даже не говорит это, а по-кликушески, истерически на высоких нотах завывает. - Мне помогает жить только то, что я с Богом. Каждый день я возношу свои молитвы к Господу моему и благодарю и благословляю его за всю его доброту (это на карачках с дикой болью в стопе). Вы должны всегда помнить о России, о том, кто вы и откуда".
Дети предали ее, как короля Лира. Бесконечно одинокая, она для меня - памятник духовной стойкости. Но говорить с ней трудно. Ее лихорадочная белка-мысль скачет и скачет по кругу. Пытаюсь остановить это "колесо", обещаю приехать к ней и поговорить обо всем. Я и правда в это верю. Хочется найти какие-то слова, вроде клятвы юных ленинцев, например, "всегда готов" или пообещать что-то, попросить прощения, но за что? За то, что улетаю не в Северную, нищую, а в Южную, комфортную, буржуйскую, Корею? Жизнь идет так, как идет и неумолимо отдаляет от нас близких и дорогих людей, как стражи воздушного порядка, ревностно хранящие чистоту небесных маршрутов. Неужели ничего нельзя сделать?
Думаю о тете Верочке, ближайшей маминой подруге, которая любит меня, как дочь. У вас был сын, а у мамы - была я, мы родились примерно в одно время, и вы так хотели поженить своих детей, но вышло по-другому. О лучшей свекрови и мечтать нельзя было. Теперь та, кто могла бы быть моей "второй мамой", лежит неподвижно в своей квартире на Юго-Западе. "Я ведь сучок", - говорит она. Как она мне близка, Верочка. Как хорошо, что, завершая свой "круг почета", я заехала к ней. Увижу ли я Вас снова, тетя Веруша, когда вернусь?
Две Веры, а еще Надежда. Надюша - моя давняя подруга и партнерша по теннису. Какое замечательное было время, когда я приходила к вам в уютную квартирку на Марии Ульяновой. Слава Богу, что у тебя есть Анюта - твоя радость и утешение. Именно для нее этим летом я исходила "подземную пытку", выбирая ей сандалики и кофточку. Ты сейчас меня не слышишь, Надюша. Когда я лечу, я еще не подозреваю о том, что ты лежишь в больнице с сотрясением мозга и с разбитым лицом - случайно упала, сходя с бордюра тротуара, зацепившись носком за брючину. Нелепость, бред. Я узнаю об этом уже позже, в Кванчжу, получив от тебя послание по e-mail.
Растворяясь точкой в небе, пытаюсь собрать в этой точке все, что мне было близко и дорого на Земле. Я вспоминаю нашу последнюю поездку на кладбище, папину могилу под деревом, ровный "пенал" памятника из темно-серого гранита с якорем и крестом. Якорь - удачная мамина находка - достался маме очень тяжело: работники кладбища, готовые выполнить любые причуды, были поставлены здесь в тупик. Мама ездила в порт на Речной Вокзал и брала слепок якоря, из которого потом сталелитейщик отлил то, что сейчас стало частью памятника. Корабль папиных странствий пришел в порт конечного назначения и лег на якорь. Этот символ лучше всего отражает боевой характер отца и напоминает о его славном морском прошлом. Мне кажется, ему самому бы это понравилось. Ну, а крест - это дань маминой религиозности. Хотя он и был крещен при рождении очень набожной мамой, моей бабушкой, и отпет после смерти, всегда был по духу убежденным материалистом и не верил ни во что потустороннее.
Но больше даже я вспоминаю могилу по соседству - Алеши Кузнецова - мальчика, погибшего в 20 лет на автогонках. Его мать часто приходит сюда и проводит целые дни, убираясь и протирая памятник, выметая сор, и благодаря ей этот уголок Хованского кладбища ожил, стал теплым и каким-то домашним. За время долгих бдений на могиле, моя и Алешина мамы успели сдружиться и почти все узнать друг о друге. Алешина трагическая гибель начала цепную реакцию смертей в этой семье - через год умирает бабушка Валюля, еще через два - его отец, а вскоре и дядя. В память о сыне мама построила целый мемориал, который привлекает внимание народа - многие люди, проходя, останавливаются. Мама Алеши тогда прерывает свою вечную работу и спрашивает: "Вы к Алеше? Нет? А я думала, к Алеше. А то ведь к нему многие приходят". Вглядываясь в нее, замечаешь, что перед тобой, по сути, существо без пола и без возраста (и подросток, и старушка одновременно). И самое главное - взгляд... Ветер одиночества иссушил этот взгляд, как пустыню, и как бы смел с него всё, а тяжелая печать страдания выдавила остатки жизни, придав мертвенную бледность ее лицу.
О, Земля, вместилище бед и скорбей человеческих! Ты сейчас далеко от меня, внизу, на расстоянии 10 тысяч километров, но я чувствую твое тяготение, твою силу, призывную мощь, вижу людей, протягивающих ко мне руки, слышу слова, обращенные ко мне. Почему не могу я отрешиться от мыслей о вас, летя над облаками, покидая "отеческие гробы" и "родное пепелище", постепенно меняя измерение и трансформируясь уж в другое существо, мало общего имеющее со мной, прежней? Почему цепляюсь за обрывки воспоминаний, мешая всех - и далеких, и близких, и родных, и незнакомых, в одну мозаику? Что хочу сохранить?
Тысячи незримых нитей соединяют нас, я чувствую с вами глубокое духовное родство. Более того, без вас я не смогу жить. Вы составляете мою кровь и плоть, своим дыханием наполняете мои легкие. Да, мы одно целое. Мы как бы соединены невидимым "аппаратом переливания душ". Как кровь, прогоняемая через определенное устройство, очищается, также души наши, проходя через "фильтры" сострадания, очищаются от всего черного, больного, уродливого. Отключи этот аппарат - и жизнь остановится, перестанет пульсировать. В кого мы превратимся тогда? Пока он работает - мы бессмертны. Значит, остается сжать, заархивировать все, что я помню, что мне дорого, в "чип", вживить его под кожу, чтобы потом, вдали от родного дома, подключить "аппарат переливания", достать в нужную минуту нужный "файл", мысленно раздвинуть тысячекилометровое пространство и приникнуть к изголовью тяжелобольной или страдающей душевной мукой женщине. Для этого и совершала я перед отъездом свой "круг почета".
Значит, нету разлук,
Существует громадная встреча,
Значит, кто-то нас вдруг
В темноте обнимает за плечи.
Эти глубоко чувственные строки Бродского открывают нам очевидную философскую истину - на самом деле время и расстояние - только фантомы. Верьте и знайте, что я не уезжаю, что я буду возвращаться тогда, когда вам это будет нужно, и вы даже не заметите, дорогие мои, что когда вам будет плохо, я неслышно подойду и прошепчу тихо и нежно: "Держись, я тебя люблю и я с тобой!" И хотя бы на время, на одну минуту, страдания отлягут, и душе ничего не будет мешать парить в облаках так, как сейчас парит крылатый Боинг, унося меня от вас на край земли, в Южную Корею. И я в это верю!